Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Ласковый Звездочет

Попаданец. Город на холме. Книга 1

Глава 1. Соль на губах

Первым вернулся вкус.

Соль, железо и гниль — водоросли. Язык распух, не помещался во рту, присох к нёбу, и когда я попробовал его отлепить, из глотки пошёл сухой скрежещущий звук.

Я испугался этого звука.

Потому что не сразу понял, что это я.

Я лежал лицом вниз.

Щека на мокрой гальке, левая рука подвёрнута под грудь, ноги в воде по колено. Вода накатывала и уходила, накатывала и уходила, и каждый раз чуть сдвигала меня. На палец. К себе.

Море ещё не решило, оставить меня или забрать обратно, и, кажется, пока склонялось ко второму.

Это была первая мысль, которую я сумел додумать до конца.

Вторая была хуже.

Я не знал, дышу я сам — или мне это только кажется.

Считай.

Так учат. Не «вставай», не «оглядись», не «зови» — считай.

Потому что мозг, посидевший без кислорода, возвращается не весь и не сразу, и первое, что у него отваливается, — это способность понять, что он врёт. Человек чувствует себя нормально. Человек уверен, что соображает. Человек при этом может не помнить, как его зовут, и не замечать этого. Может увидеть то, чего нет. И, и натворить глупостей.

Три года в нас это вбивали, пока не стало рефлексом вроде отдёргивания руки от горячего.

Сначала считаем и самообследуемся. Потом называем себя. Стараемся не смотреть.

Раз — пальцы правой. Все шесть. Шевелятся. Стоп! Шесть? Нет, пять, все хорошо.

Два — левой. Есть. Мизинец не слушается. Но все пальцы на месте — хорошо.

Три — кисти.

Четыре — локти.

Пять — шея. Поворачивается, и по спине от этого проходит длинная горячая проволока. Понял.

Шесть — колени. Болят.

Семь — ступни. Обе. Холодные, в воде.

Я досчитал до семи… не помню, что было на четыре. Ладно.

Начал заново.

Со второго раза сошлось.

Вот это — что со второго, а не с первого, — я себе и отметил. Не «всё в порядке». А «мозг врёт, верить ему пока нельзя».

Всё на месте. Мизинец всё ещё не шевелился, разберёмся потом.

И тут я заметил ещё одно, и оно мне очень не понравилось.

Сквозь закрытые веки било красным.

Я зажмурился сильнее. Красное не ушло. Оно шло ровно, плотно, сверху — так бьёт только солнце, и только когда оно высоко.

А спину, от лопаток до икр, жгло.

В воду я вошёл в двадцать три сорок.

Я лежал ещё секунд десять с закрытыми глазами и не открывал их совершенно сознательно.

Потому что глаза — это последнее.

Мозг врёт первым, тело вторым, а глаза покажут ровно то, во что ты уже готов поверить. Начнёшь со «смотреть» — поверишь всему, что увидишь, и потом полдня будешь строить план на том, чего нет. Спасибо, товарищ инструктор, спасибо, что вбил это в голову.

Сначала называемся.

Кто ты.

Вслух или про себя — но обязательно словами, полностью, по форме:

Корсаков Глеб Андреевич.

Тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения. Псков.

Военно-морской институт, Санкт-Петербург, выпуск две тысячи двенадцатого.

Четыреста сорок восьмой отдельный морской разведывательный пункт специального назначения. Северный флот, Полярный. Двенадцать лет. Командир разведывательной группы, потом заместитель командира отряда. Позывной «Корсак».

Капитан третьего ранга. В запасе с весны двадцать четвёртого.

Гражданская специальность — водолаз, подводно-технические работы.

Задача: ночное обследование странной гидроакустической аномалии, глубина сорок два метра, восточные Киклады, Эгейское море, Греция. Начало погружения — двадцать три сорок.

Напарник — Марк Дулис.

Я прогнал это всё от начала до конца и не сбился ни разу.

Всё сошлось. Всё, кроме одного: где я сейчас — я не знал. Ну и ещё того, что было после двадцати трёх сорока. Этого я тоже не знал.

И только теперь до меня дошло, чьим голосом я всё это себе говорю.

Гуляев. Капитан второго ранга, инструктор, третий курс. Барокамера, ледяная вода в бассейне, вечное его занудное:

«После кислородного голодания мозг врёт первым, а тело — вторым. Поэтому сначала считаем и называемся, потом смотрим. Начнёшь со смотреть — поверишь всему, что увидишь».

Мы звали его за глаза Занудой и передразнивали в курилке.

Спасибо, товарищ капитан второго ранга. Двадцать лет прошло, а я лежу мордой в камень, считаю пальцы и представляюсь пустому месту, и это единственное, что меня сейчас держит.

Теперь можно было смотреть.

Я открыл глаза, и меня чуть не вырвало.

Света было слишком много, и падал он почти отвесно, сверху, как в операционной. Я зажмурился так, что под веками поплыли красные пятна, и открыл снова, медленно, через щёлочку. Ничего не изменилось.

Я поискал глазами свою тень. Она лежала подо мной — короткая, сплюснутая, шириной в плечи. Тень человека, над которым солнце стоит почти в зените.

Полдень. Последнее, что я помнил, была ночь. Между этими двумя фактами лежало часов двенадцать, которых у меня не было.

Я перевернулся на спину, и вот тут заорал уже по-настоящему.

Спина.

Спину как будто разом прижали к раскалённому листу. Я лежал лицом вниз незнамо сколько часов под июльским солнцем, и от лопаток до поясницы всё было сожжено — багровое, натянутое, в мелких пузырях по плечам. При каждом движении кожа тянула, как тесная одежда на размер меньше.

Одежда.

Я поднял голову и посмотрел на себя.

На мне не было ничего. Ни костюма, ни его лоскутов, ни белья, ни обуви. Море раздело меня догола и вылизало.

Осталось одно, и