Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин Страница 52

Я всегда говорил, – сообщает хирург после паузы, – что скальпель – это последнее дело. Его черед приходит тогда, когда все остальные средства испытаны. Прежде всего – разумеется, мобильный телефон. Сестра, щипцы! Так он сказал. Стало быть, все остальные средства испытаны. Положение мое крайне неустойчиво, и ни в одном из миров я пока не являюсь своим. Погруженный в эти мысли, чувствую, как неким потусторонним течением меня снова сносит к берегу мертвых. – Ваша беда в том, что вы сконцентрированы исключительно на настоящем. – Тон хирурга почти примирителен. – Но вы ничего не поймете в нем без прошлого. Не беру древность – пусть это будут, скажем, пятидесятые годы прошлого века… Теперь маленький тампон… Стиль одежды, манера речи – без всего этого настоящее непонятно. Пинцет… Из материалов дела. Тимофей Гребнёв, 80 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Раннее летнее утро образца 1952 года. Или 1953-го – скорее даже так. Мама, бабушка и я стоим возле нашего дома на Фонтанке. Окружены чемоданами: едем в Крым. Ждем машину – не до Крыма, конечно, до вокзала. А славно было бы на машине до Крыма – как в каком-то фильме ехал народный артист СССР Аркадий Райкин. В Крым мы едем уже не в первый раз, и больше всех он преображает, как ни странно, бабушку. Она возвращается оттуда загорелой и молодой. До вокзала нас отвезет бабушкин брат дядя Валя. Знает, что сестра ни за что не вызовет такси – дорого! – а так и будет перескакивать из автобуса в автобус со всеми нашими баулами. Жена Эльвира в шутку называет дядю Валю бабушкиным шофером, но при этом не смеется. Зато смеется их дочь Верка. И вот, стоим мы, значит, у нашего дома, и Крым начинается уже прямо здесь. Солнце и легкий ветер. Трепещут мамино и бабушкино ситцевые платья. От мамы сладковато пахнет по́том: выносила чемоданы, нам с бабушкой не позволила. Когда я на людях говорил, что мама очень сильная, все смеялись. Однажды она, стесняясь, попросила меня этого не делать. – Почему, мам? – Ну, вообще… Ну, просто женщина должна быть слабой, понимаешь? Я знаю, из-за какого поворота появится «Победа» дяди Вали, и иду в сторону моста. Я замечаю его «Победу» еще тогда, когда она появляется между Инженерным замком и Летним садом. На улице много таких машин, но эта – наша, семейная. Я люблю ее как живую, иногда глажу ее и с ней разговариваю. Все в школе знают, что, когда дядя Валя совсем постареет, он передаст машину мне (ну, не Верке же в самом деле!). Это знают мама и бабушка. Все, кроме дяди Вали, которому я, ребенок тактичный, ничего не говорю. Думаю, он и сам догадается – дело-то очевидное. Стоя на углу Фонтанки и Пестеля, я первый встречаю машину. Дядя Валя тормозит и сажает меня на переднее сиденье. Оно там сплошное, не такое, как сейчас – с делением на кресла. И без всяких подголовников, из-за которых сидящему сзади уже ничего впереди не видно… И вот мы с дядей Валей – нынешний и будущий владельцы «Победы» – медленно и с достоинством подъезжаем к нашему дому. Мне кажется, что это я сижу за рулем. Я так в это верю, что всегда рассказываю о том, как мне доверяют вести машину от Пестеля до нашего дома. По всему городу вести не получается (развожу руками), ну, просто невозможно, но от Пестеля до нашего дома – это пожалуйста. Говоря так, я выгляжу человеком, который знает пределы своих возможностей. В то же время (смирение паче гордыни) отлично исполняет то малое, что ему доступно, – в том числе и поворот на Фонтанку. Ведет настоящую «Победу», хотя и совсем немного. Нет, лучше так: хотя и совсем немного, но ведет настоящую «Победу». Дядя Валя – фронтовик. На 9 мая он заезжает за нами и везет нас в ресторан. Заезжает дядя Валя днем, потому что вечером он празднует в кругу семьи. Которая к нам не ходит. Мама и бабушка между собой называют его жену эта сучка . В детстве я думал, что сучка – это женский род от слова сучок . Дяди-Валина жена Эльвира и в самом деле напоминает сучок – тощая, с острыми плечами и мелькающими в воздухе растопыренными пальцами. Кроме как с дядей Валей, мы в ресторане ни с кем не бывали. Тем более – без него. Там всегда играл маленький оркестр (скрипка, контрабас, гитара и аккордеон), но меня пленяла другая музыка: негромкий перезвон медалей при каждом движении героя. Я мечтал, чтобы мой пиджак в будущем рождал такую же негромкую музыку. Дядя Валя надевал ордена и медали на государственные праздники. Надевал также на отмечание дней рождения, свадеб, выполнения плана и т. д. – для того, чтобы при возвращении домой его не забирали в вытрезвитель и не била милиция, поскольку орденоносцев у нас не бьют. Однажды он забыл надеть свои награды – и что же? Его, естественно, побили и отвезли в вытрезвитель. Дядя Валя позвонил оттуда Эльвире и сказал приглушенным голосом, что имеется, значит, возможность пленников оттуда выкупать, но Эльвира сказала, что, мол, любишь кататься – люби и саночки возить, а выкупать его ездила бабушка. Они за это обещали не сообщать на производство – и не сообщили, но зато на следующий день в Вечерке – в рубрике Под углом 40 градусов – написали, что дядя Валя пересекал будто бы Большой проспект Петроградской стороны, как стрелка маятника… Когда я сказал бабушке, что, кроме «Победы», ожидаю от дяди Вали передачи орденов и медалей, она строго ответила, что их надо заслужить, и происходит это, по ее словам, только через подвиг. Я подумал тогда, что для хорошего звона мне хватило бы дюжины медалей. Из этого следовало, что мне надо было совершить двенадцать подвигов. Как Гераклу. Впрочем, на награды дяди Вали мне в любом случае рассчитывать не приходилось. Их всё равно бы забрала себе тщеславная Эльвира – и цепляла бы ордена и медали на свои аляповатые крепдешиновые платья. Но в то утро, о котором я сейчас вспоминаю, об Эльвире никто не думал. Мы открыли в машине окна, и теплый ветер трепал наши волосы. Мама охала, что ветер испортит ей прическу, но дядя Валя сказал: – Чего тебе, Люся, не хватает, так это сумасшедшинки. Не будь такой правильной, и всё в твоей жизни наладится. Возникла пауза.