ЮНКОР - Влад Винтер Страница 20

В салоне немало пассажиров — это пионеры из других лагерей «Орленка». Все заслуженные и все едут в Новороссийск на экскурсию.

Анна Андреевна заходит первой, я следую за ней. Вожатая садится рядом с каким-то прыщавым дылдой — не поймешь, пионер это или вожатый. Я замечаю в конце салона два свободных места, расположенных рядом. Спешу туда и плюхаюсь у окна.

Всегда обожал этот момент в поездке — занять свое место и смотреть в окно. Истинное спокойствие, настоящий дзен.

Из стеклянных дверей лагеря выплывает толпа пионеров, одетых в «дачную» форму. В руках у ребят — лопаты. Замечаю в толпе Кольку, Катю Бакадзе, Леню. А вот и Анастас! Крутится рядом с Алисой Селезневой, но та на него даже не смотрит.

— Эй, огородники! — весело кричит в открытое окошко лупоглазый парнишка из другого лагеря. — Удачной охоты на капустниц!

«Огородники» отвечают, за окнами автобуса тоже раздается смех.

— Шелудяков! — шикает на лупоглазого незнакомая мне вожатая. — А-ну сядь! Что за наказание такое?

Я смотрю на ребят в окно: Колька и Леня затеяли шутливую драку на лопатах. Владилен Львович бросился их разнимать. На приусадебном участке наверняка тоже будет весело. Такой уж он, «Орленок», здесь скучно не бывает.

— Не занято?

Этот голос — отстраненный, холодный, — я уже легко узнаю. Отвечаю в том же тоне:

— Насколько мне известно, нет.

Оля Синявина садится рядом со мной и кладет блокнот себе на коленки.

Глава 9

Автобус оживает и медленно трогается с места. Из толпы «дачников» доносятся радостные крики: ребята желают нам доброго пути. Я смотрю в окно, пытаясь отыскать глазами Алису Селезневу. А, вот же она! Машет рукой, глядя прямо на меня. Что поделать, машу ей в ответ, хотя почти уверен, что где-то из толпы на меня злобно таращатся глаза Анастаса Швабрина.

Мы выруливаем от парадного входа «Звездного» к дороге, ведущей к выезду из «Орленка». Несколько минут едем вдоль постриженных кустов, клумб и белоснежных статуй пионеров с горнами. Попадаются навстречу и здания: многоэтажный Дом вожатых — там живут Анна Андреевна и Владилен Львович; стадион; лагерь «Стремительный» — брат-близнец «Звездного»; приемный корпус.

Но вот показывается Въездная площадь со стилизованным памятником «Костёр»: два языка пламени, переплетаясь, устремлены к небу. Я уже знаю, что этот монумент символизирует два братских лагеря — «Орленок» и «Артек». В 1984 году монумент дополнят третьим всполохом огня, символизирующим Владивостокский «Океан».

В 1984-ом произошло еще одно событие, не вошедшее в анналы отечественной истории. В роддоме №8 в столичном районе Выхино родился Сергей Савин. Меня сегодняшнего, то есть, Дениса Матвеева от появления на свет меня вчерашнего отделяет ровно десять лет — с ума можно сойти, если задуматься. А ведь есть еще моя мама, которой сейчас… 1974 минус 1966… восемь лет! Есть мой отец, есть дядя, бабушки, дедушки! Впрочем, стоп! Я — Денис Матвеев, и у меня есть новая жизнь. Человек не может прожить две жизни одновременно, так что Серегу Савина я должен оставить позади.

Усилием воли заставляю себя не думать о прошлом, и пейзаж за окном в этом мне помогает. Дорога в Новороссийск пролегает по живописному побережью. Слева — синее, спокойное море, справа — поросшие лесом склоны Кавказских гор.

Несколько километров мчимся по шоссе, пролегающему максимум в трехстах метрах от моря. В открытые форточки врывается морской бриз, обдающий лицо мириадами брызг.

Но вот автобус ныряет в лесную чащу и движется по серпантину, над которым нависают верхушки лиственниц.

Асфальт, кстати, идеальный — хоть яйцо по нему кати. А какая чистота! Специально смотрю на обочину, пытаясь разглядеть бутылку или бумажку — ничего. Рекламных щитов нет, встречные машины попадаются так редко, что их водителей и пассажиров хочется поприветствовать, и не одному мне. Пионеры весело машут руками.

Автобус поднимается все выше и выше. В какой-то момент дорога нависает над натуральной пропастью и даже мне, повидавшему в жизни немало всякого, становится жутко. Девчонки визжат, бледные мальчишки делают вид, что ничего страшного не происходит.

Загорелый водитель в рубашке-ковбойке правит умело и лишь усмехается, поглядывая в зеркало на перепуганных пионеров.

Наконец, опасный участок позади. Автобус неторопливо спускается по серпантину, и мы снова выскакиваем на приморское шоссе.

Созерцание красот за окном довольно быстро надоедает. Искоса смотрю на Синявину. Та сидит прямо, и, слегка прищурившись, строчит что-то в своем блокноте.

«Эх, жалко, книжки нет», — думаю я, и вспоминаю стихотворение Алисы Селезневой. Что ж, почитаем.

Вынимаю листочек из кармана. Оля бросает на меня быстрый взгляд, но тут же снова утыкается в свой блокнот.

Разворачиваю листок и начинаю читать:

Лазурное море шумит у скалы,

О чём ты вздыхаешь, скажи мне, волна?

Несёшь ты куда-то свои корабли,

И тает вдали голубая звезда.

А я здесь стою, как песчинка, мала,

(О, море, не смейся над юной мечтой!)

И слышу, как ветер зовёт с корабля,

В страну беззаботную, в край голубой.

Но я не поеду, мне страшно одной,

Не сделаю шаг, не войду в самолет.

Пусть ветер летит над морской глубиной,

А сердце моё неподвижно уснёт.

— Это что? Твои стихи?

Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.

— Какое убожество! Волна — звезда — это рифма такая?

— Не твое дело, — грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли — Алиса написала слабые стихи.

— Как грубо! — Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.

— А ты что там пишешь? — спрашиваю я и наклоняюсь, будто собираюсь заглянуть в ее блокнот.

Синявина тут же захлопывает свой «молескин», улыбка исчезает с ее лица.

— Не наглей, Матвеев! — округлив глаза, говорит Оля. — Я за тебя работать не буду.

Надо же, как серьезно она относится к нашей деятельности! Будто мы не дети-юнкоры, а настоящие журналисты. Стоит признать, Синявина — профессионал