Гимназист - Владимир Лещенко Страница 39

А вот главная городская площадь — Полицейская — тут в одном длинном здании с высокой каланчой и пожарная охрана города и местное полицейское управление.

Чуть дальше еще — Хлебная. На Хлебной площади со стародавних времен шла бойкая торговля зерном. Там с с незапамятных времен размещался трактир, над которым красовалась вывеска «Ревель». В этом неказистом неопрятном трактире крестьяне, привозившие на продажу хлеб, заключали сделки с посредниками — перекупщиками — как их тут называли — «мартышками». И важные купцы-воротилы-миллионщики не брезговали пропустить тут лафитничек «смирновской» — спрыскивая сделку.

Дальше — пересечение Троицкой и Симбирской- с их с доходными домами, и солидными особняками. Еще дальше — классические городские дома этого времени: приземистый каменный низ — там торговая лавка или магазин, а на верхнем деревянном этаже — квартира хозяина.

И вездесущая реклама. «Товарищество Жигулевского пивоваренного завода в г. Самаре предлагает 'Венский агер»: бочковое пиво «Венское» и «Венское столовое». «Не забудьте — зубной порошок и зубной эликсир Ауриха! » « Папиросы 'Шутка» — самое лучшее для студентов и учащихся! И ниже

Тяжело жить в ученье,

Только в «Шутке» и утешенье!

Объявление стало последней каплей — устав бороться с организмом, Сергей достал папиросы — правда не «Шутку» и все ту же «Иру» — и закурил, чиркнув спичкой по тумбе…

«Надо бросать!» — сказал он себе в который раз и мысленно выматерился.

…Сергей шел, пуская дым и мысли его, словно тени, удлинялись вместе с вечерними сумерками, переплетаясь с отблесками фонарей. Как много всего скрывается за фасадами этих домов, какие судьбы, какие радости и печали… Где-то сейчас идет оживленная беседа за чашкой чая и самоваром — о театре, книгах или о будущем России. Где-то юная девица мечтает о счастье и любви или юноша — о дальних странах, глядя на звезды сквозь высокое окно. Сергей прошел мимо театра, где уже собиралась публика на вечерний спектакль. Слышались приглушенные голоса, смех, шелест платьев. Казалось, что за стенами «святилища Мельпомены» разворачивается другая, волшебная жизнь, бросая в окружающий мир отголоски этого мира искусства. (А ему туда нельзя — гимназистам в театр — только со взрослыми и по разрешению директора)

Завернув за угол, он оказался на более тихой улице, где дома стояли ближе друг к другу, а окна светились теплым неярким, домашним светом. Здесь, казалось, жизнь текла более размеренно, вдали от городской суеты. Вот в одном из окон молодая женщина читает книгу при свете керосиновой лампы, а в другом — семья собралась за ужином, их силуэты мелькали за занавесками. Эти картины вызывали чувство умиротворения и легкой грусти.

Он вдруг пожалел что так и не может почувствовать себя частью этого большого, живого мира. И одновременно внутри него зажглась вдруг какая — то по особому теплая мысль — он ведь реально может улучшить жизнь этих людей и весь этот мир! Знать бы только — как⁈

Сергей брел — ведомый обрывками памяти Сурова — и как бы заново оживали в нем городские пейзажи. И не забывал наблюдать и мотать на ус.

…Впереди него неспешно шли громко разговаривая двое солидных мужчин в шапках пирожком и пальто с мерлушковым воротником. Оба дебелые и откормленные как и положено купеческому сословию… Невольно Сергей прислушался к беседе — может услышит чего полезного?

— Я тут седьмой год живу — скажу — мало в каком городе народ такой набожный и приверженный к церкви… — говорил тот что постарше. Всякое дело — что скажем отправка судна, дом почать строить, да хоть съездить на ярмарку — никак без молебна…

— Так то оно так — Дормидонт Агеевич — возражал ему второй — да только раскольников тут много — да злые. Мужчины все почти свирепы не то что в делах каких — в разговорах. Знать раскольники все здесь; ну, им, знамо дело, и не по нутру наш брат православный. Подойди к нему, — как зверь етакой, готов кусить тебя, аспид сущий, так и норовит уязвить тебя словом… Есть и в них такие, душу готов отдать; ну а подвернулся не в час — облает. Слова путного не скажет, все с сердцем, так и рычит… — и перекрестился.

— Э- брат Варсонофий — тут метода нужна. Ты к людям прямо не лезь — а пообойдись с ними, да разузнай ево душу, так просто рубашку с себя скинет и отдаст тебе… Это в них есть, так уж в роду — самарское…

Попаданец сделал на всякий случай зарубку в памяти — лишних знаний не бывает…

Он много узнал между делом, пока осваивался тут. Например — что гороховый кисель о котором он слышал мельком и в свое время — это не какой то сладкий густой десерт — похожий на привычный кисель — а закуска из перемолотого, сваренного гороха, который остужали до полного застывания, резали кусками и потом подавали порциями, полив конопляным маслом. А пресловутые кислые щи — это не какие то прокисшие щи или скажем щи из кислой капусты а что-то вроде крепкого хлебного кваса — которым хорошо похмеляться и который закупоривали в бутылки наподобие шампанского.

Сергей продолжил путь выведший его к реке к Предтеченской улице, резко поднимавшуюся в гору, мощеную жигулевским булыжником и заканчивалась старинной церковью Иоанна Предтечи — улицы часто назывались по церквям к которым они вели — бывало и церковь снесут и другую поставят — а название все в честь исчезнувшего храма. Тут работал длинный и узкий Бурлацкий рынок, растянувшийся на целых три квартала вдоль Волги. Где-то виртуозно играла гармонь, продавцы и покупатели уже расходились… Дальше — вдоль крутого берега Самарки тянулись громадные хлебные амбары, откуда выращенное здешним крестьянским народом расходился по всему свету. Ну да — этот не особо большой город — один из главных центров торговли хлебом — связи его протянулись до Лондона и Александрии…

Как раз сейчас к пристани небольшой колесный буксирчик подвел солидную баржу, и грузчики как муравьи поволокли на нее кули хлеба. Слева от них в трюм парохода с игривым названием «Птичка» артель амбалов, загружала соду в бочках с надписью «Любимова и Сольвэ».

По серой воде плыл какой-то мусор — пронесло одинокую ноздреватую льдину… Волжская навигация уже уверено началась. К середине апреля река очищалась обычно