Безлицыш - Андрей Олегович Рымин Страница 13

— Ну, а как же? — фыркнул бездушный. — Не светить же своим лысым черепом. Ты бы тоже сменил.

Этот тоже не верит, что мальчишка прошёл по Пути.

— Не могу, — вздохнул я, стягивая штаны с трупа Прохора.

— Плохо.

Большего Брут мне сказать не успел. Когда твоё лицо расплывается киселём, разговаривать сложно. Только-только закончив отращивать руки, одарённый опять «оживил» своё тело. Неприятное зрелище. У мня на глазах дядька резко размяк вязкой кашей, которая тут же собралась уже в новой форме. Рост немного поменьше, живот чуть потолще, плечи малость пошире, вместо лысой макушки копна светлых курчавых волос, нос картошкой, глаза голубые и только башмаки на ногах те же самые.

— Из даров, что осталось полезного? Или всё уже слито?

Даже голос другой.

— Из полезного — только капля Клинков, — решил я не вдаваться в подробности. — Но там на один укол.

— Ты рисковый, — осклабился Брут, поспешно натягивая на себя вещи Прохора. — На пустых щах на такое дело идти… Ты мне нравишься, братишка. Сработаемся.

Нет, не всё в новой личине бездушного ново. Взгляд остался таким же безумным.

— Он там? Не сбежал?

— С двери глаз не спускала. Не выходил он. Единым клянусь.

Это сверху. Мы с Брутом как раз добрались до ведущей к выходу из подвала лестницы.

— Не успели… — прошептал я. — Теперь прорываться придётся.

— Прорвёмся, — уверенно произнёс Брут. — Держись рядом. Если что, сдую к йоку.

Так он ещё до кучи и Ветродуй. И как только такого поймали вообще?

— Ха!

Выбивший дверь ногой одарённый бурей вылетел из подвала. Фух… Ни Тёмных, ни Светлых. Лишь пара дружинников, десяток вооружённых мужиков из прислуги и упавшая на пол одна из служанок княгини.

— Стоять!

Так их Брут и послушался. Порыв ветра отправил горе-воинов в полёт. Бежим дальше.

— Ты куда⁈ Вон же выход!

— Во двор⁈ Ты сдурел⁈

Брут бросается к лестнице, ведущей наверх. Что он там забыл, наверху? Ладно, будем считать, что бывалый отступник лучше знает, что делать. Пропускаем второй этаж и на третьем сворачиваем налево. Вот и кабинет князя. Забегаем в него.

Ох, ёженьки… Это кто… Это… Князь?

В резко повернувшемся к нам уродце узнать Павла Никитича сложно. Лысый, чёрный от копоти, босый, в чужой длинной рубахе. Обожжённая кожа обсыпается струпьями. Весь в лоснящихся розовых пятнах. Если бы не стоящая рядом княжна, я бы даже не понял, что вижу перед собой хозяина Полеска.

Жемчужина! Я мог догадаться. Человек, собирающий при помощи Тёмных принесённые нечистью из Бездны дары, уж себя-то не обделил точно. Не сгорел он. Вернее, сгорел, но уже снова ожил. Что ему та жемчужина? Теперь съест ещё одну. Или даже уже съел. Зачем бы он ещё, позабыв про всё, первым делом к себе в кабинет прибежал?

— Пашка!

Ох же, мать… Сколько радости в голосе.

— Брут⁈

И княгине:

— Беги!

Поздно. Одарённый бросается к Марье Филипповне. Не успеваю я моргнуть, как отступник прихваченным из пыточной кривым ножом перерезает княжне горло от уха до уха. Второй нож уже торчит во лбу князя. Брут метнул его секунду назад.

— Успел слопать, — довольно хохочет отступник, заканчивая отрезать княжне голову. — И хорошо. Перед смертью помучаешься.

Что он делает? Вершит месть — это да. Но зачем ему голова княжны? Ему мало того, что он уже убил бабу? Жена князя, в отличие от мужа, как выяснилось, жемчужин не ела — лежит в луже крови мертвее мёртвой.

— Пощади! Откуплюсь!

Выдернув изо лба нож, получивший смертельную рану, но при этом вполне живой князь пятится к стоящему за столом шкафу. Он, и правда, успел съесть вторую жемчужину. Значит точно за ней в кабинет прибежал.

— Откупись, — хищно скалится Брут.

— Пять семян! Нет, все десять! Во дворе лежит Тварь. Только вскрыть. Всё твоё. И жемчужина. Да! И жемчужина. Там же демон ещё у ворот…

— Здесь что есть? — перебивает князя отступник.

— Только деньги… Немного, но…

— Давай! — рявкает Брут.

Князь бросается к столу. Дёргает ящики, судорожно роется в них.

— Вот, — протягивает он найденный мешочек отступнику. — Тут десять золотых. Как раз вчера занесли. Не убрал ещё.

Говоря это, Павел Никитич косится на голову жены, которую бездушный положил на стол. Вот зачем он отрезал её — пугать князя. Хотя тот и так скован ужасом сильнее некуда. Страшный человек — этот Брут. Осудил бы его, но как вспомню ту пыточную и жуткий вид пленника… Да, пожалуй, он в своём праве. Может, Павел Никитич и мудрый, но точно не добрый. Я бы тоже едва ли сдержался бы, обойдись так кто-либо со мной.

— Это всё?

— В казне ещё есть. Если сходим…

Стремительный рывок бездушного прерывает речь князя. Кривой нож входит в дядькино горло. Два резких рывка — и отрезанная голова Павла Никитича оказывается в руке держащего её за ухо Брута.

— Звиняй, княже, нет времени. Сюда, слышишь, уже бегут твои люди, — косится отступник на дверь, из-за которой до нас доносится топот бегущих по лестнице. — Неужели, ты, мразь, правда думал, что я отпущу тебя?

И мне:

— Братишка, отрежь-ка мне шторы кусок.

— Большой? — теряюсь я.

— Нет. Аршин на аршин. И быстрее. Едва ли там кто-то из Светлых — их поступь я знаю — но вдруг кто из княжеских шлюх воротился?

Не понимая зачем это делаю, я бросаюсь исполнять приказ Брута. Бывший пленник держится слишком уверенно. Блеск безумия в глазах — это да, но и разума с холодным расчётом там тоже хватает. Я уже сделал выбор. Теперь поздно метаться. Либо я с Брутом, либо меня точно схватят.

— Попляши, попляши, — отпихивает отступник ногой бестолково шарящее перед собой руками обезглавленное тело князя. — Напоследок развлечёшь своих смердов.

Голова недостаточно мудрого Павла жива, но безмолвна. Без лёгких сказать что-то сложно. Хотя князь и пытается. Его глаза выпучены — в них застыл ужас. Но отступник не смотрит на свой новый трофей. Брут занят другим — обрезает тяжёлую толстую косу Марьи Филипповны.

— Зря стараешься, сучка, — хохочет бездушный. — Ты хитрее своего муженька, но меня не проведешь. Лучше бы этот жадный дурак дал жемчужину Велеру.

Так она притворяется… Глаза Марьи