Червонец - Дария Каравацкая

Дария Каравацкая

Червонец

Глава 1. Сделка

Одиночество обусловлено не отсутствием людей вокруг, а невозможностью говорить с людьми о том, что кажется тебе существенным, или неприемлемостью твоих воззрений для других

Карл Густав Юнг

Март

Сосновый бор в предвесеннюю ночь – местечко, где замирают жизни. Сырой и колкий воздух цеплялся за щеки Горислава, а ветви, торчащие из мокрого снега, обжигали холодом, пробирая до костей.Густая тьма поглощала его, затекала под кожу, леденила душу.. Он шел, почти не видя дороги, спотыкаясь о валежник и цепкие корни. В ушах до сих пор стоял оглушительный лязг чужой монеты и грубый хохот. Весь товар… Весь! Осталось лишь имя – Горислав, да долги, что висели на шее удавкой.

От голода сдавались ноги, мрачный мир понемногу исчезал из виду. И тогда он заметил свет.

Не тёплый огонёк деревенской избы, а размытое марево, пробивающееся сквозь сосновый бор. Замок. Слухи о нём ползли по селу давно, обрастая разрывающими душу подробностями, но голод – зверь куда более реальный, чем байки и легенды. Из последних сил путник плелся на луч света, подобно мотыльку, летящему к жгучему пламени.

Железные ворота замковой крепости были открыты, будто ждали. Двор – пустынен и молчалив. Камень стен поглощал любой звук, как погреба впитывают запах сырости. Ни стражи, ни конюхов, лишь огоньки в окне, которые так манили Горислава. Скрип его собственных сапог по мёрзлому гравию отдавался эхом в абсолютной тишине.

Он ощутил запах.

Голодный желудок сжался спазмом, учуяв его раньше, чем сознание. Не просто еда. Томлёная дичь с можжевельником и свежий хлеб манили ароматом. Запах маленького пира. Он шел на этот аромат, как зверь в капкан, отчаянно, движимый слепой животной надеждой.

Зал встретил его гнетущей прохладой и полумраком. В огромном камине едва ощутимо тлели угли. Единственный канделябр на дубовом столе доживал своё – воск стекал причудливыми наплывами, свечи мерцали, бросая на стены, уходящие в невидимый потолок, тревожные тени. Пламя играло на золоте и серебре посуды. А на столе… Боже. Утки с яблоками и ягодами, каравай, сыры в глиняных мисках, кувшин кислого кваса, пахучий хлеб.

– Есть тут хозяин? – голос Горислава прозвучал сипло и неестественно громко, оскорбляя тишину. – Милости прошу, дайте обогреться да ночлег попросить…

В ответ – лишь потрескивание в камине. Страх отступил перед всепоглощающим животным голодом. Он рухнул на скамью и начал есть, не мудрствуя. Горислав ел жадно, быстро, заглатывая крупные куски, не разбирая вкуса, лишь заполняя страшную пустоту внутри. Но даже так ему казалось, что он не вкушал ничего лучше.

Он уже допивал вторую кружку кваса, когда из самого тёмного угла зала, куда не добирался свет, донёсся звук. Тихий, острый скрежет о камень стен.

Горислав замер, кусок дичи застыл у самого рта. В глазах потемнело.

– Ну что, гость незваный… Подкрепился? – раздался из тьмы голос. Низкий, хриплый, – А теперь рассказывай, по какому праву ты ешь мой хлеб и пьёшь мой квас?

Мужчина попытался встать, но ноги не слушались. По спине пробежали мурашки.

– Я… Горислав. Купец второй гильдии. Путник… – Он сглотнул ком в горле, пытаясь осмотреться и отыскать собеседника. – Ограбили меня, сударь. Поехал короткой дорогой, а там эти мракобесы выловили… Всё забрали. Деньги, товар! Три дня не ел. Увидел свет окон ваших, да и пошел… Просто обогреться хотелось, сударь, не серчайте и помилуйте меня…

Из тьмы послышалось нечто среднее между скрежетом и тихим рыком.

– Купец без телеги и товара? Смешно. А голова-то на плечах осталась, не отобрали?

– Голова-то есть… – горькая усмешка Горислава сорвалась на истеричную нотку. – Да не надолго, видать. Долги… У меня теперь долги, сударь. Большие. Вернусь в деревню – меня там или мануфактурщики в синь изобьют, или суд в котёл бросит. А у меня… – голос его дрогнул, – у меня дочери. Трое, взрослые, да не сватанные. Нечем их кормить будет. Позор мне один…

Тяжёлые, мерные шаги раздались в углу. Не человеческие – слишком уж гулко отдавались они по каменному полу. Что-то крупное, очень крупное, двигалось в темноте, не показываясь. Внутри Горислава все напряглось от нехорошего предчувствия.

– Долги? – спросил голос. – Большие, говоришь?.. Что же, скажи, дороже они будут, чем убранство этого зала?

Горислав лихорадочно огляделся. В потёмках угадывались искусно плетеные ковры, массивная серебряная и золотая посуда, тонкая резьба на дубовых стульях. Богато. Мрачно, но богато.

– Не больше… но, боюсь, и не меньше, – выдавил он, чувствуя, как холодеют пальцы.

Шаги стихли. Тишину нарушало лишь его собственное неровное дыхание.

– Расскажи про дочерей своих, несватанных, – неожиданно приказал голос.

– Зачем вам?.. – начал было Горислав, но тут же спохватился, не решаясь спорить с хозяином замка. – Старшая, Мирава. Умница, рукодельница. Ткёт добротно. А стряпает – что вся деревня про таланты знает. Тихая, покорная. Невеста завидная, да все женихов перебирает. Средняя, Божена… – он на мгновение замялся, подбирая слова. – Что ж, душенька наша. Песни поёт, пляшет так, что за сердце берёт. Со всяким найдёт общий язык, хоть с медведем лесным. Даже если не по душе человек ей, а подход нащупает. И младшая, Ясна…

Он замолчал, сгорбившись. Искал, что же сказать о самой странной своей кровинушке.

– Ясна… Красавица, право слово, глаз не отвести. Да только… не в себе, что ли. Вся в своих книгах да травках садовых. В огороде копается не хуже любого мужика. Бабы шепчутся, что ведьмой уродилась… Из-за прядки седой на голове бедовой. Да и умная она, слава Богу. Но, видать, слишком уж умная для бабы деревенской. Порой слово скажет – вгоняет в краску, не в бровь, а в глаз. Оттого помалкивать стала, разве что с сестрами беседу найдет. Дочки мои взрослые уже, не малые, но всё ж дети мне.

Из темноты донёсся протяжный рык, похожий на ухмылку или краткий выдох.

– Хм. Слушай же, купец Горислав, моё предложение. Я оплачу твои долги. До последнего медяка. И дам тебе сверху мешок червонцев, чтоб ты дочкам своим гостинцев привез, можешь сказать, что заработал сам, на ярмарке. Но… Младшая. Твоя Ясна. Год она проживёт у меня. Здесь, в этом замке. Как гостья, не пленница.

Тишина стала тягостной. Горислав услышал, как с треском догорает свеча в канделябре.

– Нет… – прошептал он. – Нет, сударь, что вы, это невозможно… Что… Что я ей скажу? А люди? Что