Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

Людмила Вовченко

Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Пролог

Утро в Провансе пахло не романтикой из открыток, а реальностью — тёплым камнем, влажной шерстью, хлоргексидином и кофе, который успели выпить только наполовину. Маргарита Лаврентьева уже третий раз поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, и в четвёртый раз подумала одну и ту же мысль: если бы кто-то однажды написал правдивую книгу о любви к животным — там было бы больше крови, чем роз.

Она жила во Франции почти восемь лет, но каждое утро в клинике всё равно начиналось одинаково: тишина перед бурей, секунды, когда ещё можно вдохнуть полной грудью и сделать вид, что ты обычный человек, а не тот, кому доверяют чужие жизни — маленькие, горячие, дрожащие.

Клиника «Vétéris Provence» стояла на окраине городка, где богатые дома прятались за кипарисами, а бедные — за густым ароматом жареного чеснока. Здание было современное: стекло, бетон, чистые линии. Только за стеклом всегда происходило такое, что никакой дизайнерский минимализм не мог украсить.

— Bonjour, Margot! — на ресепшене подняла глаза София, молодая, резкая, всегда с идеальными стрелками на веках и голосом, в котором слышалось утреннее кофе.

— Bonjour. — Маргарита кивнула и, как обычно, не улыбнулась сразу. Улыбка у неё была не «дежурной», а настоящей — экономной, как ресурс. — Что у нас?

София протянула планшет, где список приёмов был похож на очередь в травмпункт в последний день новогодних салютов.

— Кошка с одышкой… бульдог после ночи… кролик, который «не ест уже два дня», — она сделала пальцами кавычки. — И… мадемуазель с йорком. Она уже звонила три раза и сказала, что если её «дитя» не примут первым, она напишет жалобу в сеть.

Маргарита подняла глаза.

— Qu'elle écrive. — «Пусть пишет», — произнесла она по-французски и тут же перевела взглядом: София понимала и без перевода, но Маргарита всё равно любила делать это про себя, как внутреннюю привычку не бросать ни одного смысла на произвол. — Йорк подождёт. Жизнь — без очереди.

Она прошла в коридор, где пахло сухим кормом и чем-то ещё — страхом. Страх в клинике был всегда, просто у каждого он пах по-разному: у хозяев — потной ладонью, у животных — горячим дыханием в переноске. У персонала — кофе и усталостью.

Маргарита переоделась быстро. Халат, который на других выглядел белым символом стерильности, на ней всегда становился чем-то вроде доспехов. Она любила порядок: застёгнутые пуговицы, чистые карманы, ручка на месте, стетоскоп не перекручен. Порядок помогал не думать о том, что ты не бог.

Она вышла в смотровую. В углу, на столе, лежала полосатая кошка — взрослая, тяжёлая, с янтарными глазами. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с руками человека, который привык поднимать тяжёлое и не привык просить.

— Доктор… — сказал он. — Она… не дышит нормально.

Кошка дышала. Но так, как будто каждое движение грудной клетки стоило ей отдельного решения.

Маргарита положила ладонь на кошачий бок — тепло, вибрация, пульс. Потом поднесла стетоскоп. Слушала долго — слишком долго для хозяина, но ровно столько, сколько нужно ей.

— Как её зовут? — спросила она.

— Лиса.

— Красивое имя, — сказала Маргарита. — Лиса, ты у нас умница, да?

Кошка моргнула. Маргарита всегда говорила с ними как с людьми. Не потому что верила в сказки, а потому что видела: голос и рука — иногда сильнее лекарства.

— Рентген и УЗИ сердца, — коротко сказала она ассистентке. — И кровь.

Ассистентка, молодая француженка по имени Элоиза, кивнула.

— Tout de suite. — «Сейчас же», — ответила она.

Маргарита проводила взглядом кошку и хозяина, а сама уже перебирала в голове: варианты, причины, риски. Внутри у неё всегда работал холодный механизм — расчёт, опыт, наблюдение. Она могла быть мягкой в словах, но решения принимала стальными.

Когда-то, ещё в России, она думала, что ветеринария — это про любовь. Потом поняла: любовь — это то, что остаётся после того, как ты вытер кровь, собрался и снова пошёл работать. Любовь — это не «ах, бедненький», а «держи, живи, я сделаю всё, что могу».

Её называли «сильной женщиной». Маргарита не любила этот ярлык. Сильной быть не хотелось. Хотелось быть обычной, с тёплыми руками, свободной головой и правом иногда не решать чужие беды. Но жизнь делала вид, что её желания не слышит.

В обед она вышла на задний двор клиники, где росла лаванда. Лаванда здесь росла везде — будто сама земля дышала ею. Ветер гонял тонкий аромат: горьковатый, сухой, успокаивающий.

Маргарита поставила стаканчик с кофе на бетонный бортик, достала телефон и посмотрела на время. Сообщение от логистики уже было.

«Ваш заказ кормов и медикаментов прибудет завтра. В связи с задержкой на складе возможно изменение партии».

Маргарита прищурилась, как при плохом освещении.

— «Возможно изменение партии»… — повторила она вслух. — Это значит «мы пришлём что-нибудь, а вы молчите».

Она набрала номер.

— Добрый день. Это доктор Лаврентьева, клиника «Vétéris Provence». — голос у неё стал ровным, очень спокойным — тем самым тоном, который обычно предшествует проблемам для собеседника. — Уточните, пожалуйста, что значит «изменение партии».

В трубке замямлили.

— Мы… у нас… склад… — человек явно надеялся, что её устроит «как получится».

— Нет, — сказала Маргарита спокойно. — Non. — «Нет». — Я не принимаю просрочку и повреждённую упаковку. Это медикаменты. Это животные. Вы везёте то, что в накладной. Если не можете — я меняю поставщика сегодня же. И да, я напишу в головной офис сети. Вы поняли?

Пауза была короткой, как вдох перед ударом.

— Понял, мадам. Мы… мы всё сделаем.

— Прекрасно, — сказала Маргарита. — Тогда я спокойно работаю дальше.

Она отключилась и только после этого позволила себе выдохнуть. Ветер тронул волосы. Лаванда пахла умиротворением. Но внутри у Маргариты было то, что не пахло ничем — пустота, которая возникала у людей, привыкших держать всё на себе.

Она не была девочкой. Ей было тридцать восемь. Она знала цену словам и цену молчанию. Она знала, что её «добро» часто принимают за слабость. Поэтому она научилась быть жёсткой.

И ещё она знала, что любовь — штука капризная. Она приходила в её жизнь как неправильный автобус: вроде бы обещали маршрут, вроде бы было расписание, а в итоге ты стоишь на остановке, и всё равно уезжаешь одна.

Дети у неё не получились. И это было не трагедией в киношном смысле, а тихой реальностью — несколько лет надежды, несколько анализов, несколько