Тенгиз - Лебрута алей Ла Страница 23

Достаю рубашку. Нюхаю. Его запах. Надеваю поверх своей футболки. Велика в плечах.

Сажусь на его кровать. Телефон вибрирует. Сообщение загрузилось.

От неизвестного номера:

"Ты приехал в его дом. Правильно. Ответы там. Ищи в тех местах, куда страшно смотреть."

Кто это? Как они знают, где я?

Пытаюсь ответить. Сеть пропала.

"Ищи в тех местах, куда страшно смотреть."

Куда мне страшно смотреть?

В себя.

Туда я не смотрю никогда. Намеренно. Потому что там пустота. А под пустотой — то, что я прячу от себя.

Спускаюсь вниз. Сажусь в его кресло. Закрываю глаза.

Тишина абсолютная. Только озеро за окном. Волны бьются о берег. Монотонно. Гипнотически.

И вопрос, который не задавал никогда.

Почему я живу так?

Деньги? Не нужны в таких количествах.

Женщины? Не приносят удовлетворения.

Свобода? Не чувствую свободным.

Контроль? Теряю его прямо сейчас.

Защита.

От чего?

От боли.

Какой боли?

Той, что почувствовала мать, узнав правду об отце.

Той, что почувствовал я, когда понял — мой отец не тот, за кого себя выдавал.

Память всплывает.

Мне четырнадцать. Мы здесь. Лето. Вечер. Отец сидит в этом кресле. Телефон звонит. Он смотрит на экран. Не отвечает. Кладёт телефон экраном вниз.

Я спрашиваю: "Кто звонил?"

Он улыбается: "Работа. Неважно."

Телефон звонит снова.

Он встаёт. Выходит на крыльцо. Разговаривает тихо. Интонация мягкая. Нежная. Не рабочая.

Возвращается через пять минут. Лицо спокойное. Садится. Смотрит на меня.

"Тенгиз, запомни. Мужчина должен контролировать всё. Эмоции. Ситуации. Людей. Потеря контроля — это смерть."

Кивнул тогда. Не понял. Но запомнил.

Сейчас понимаю.

Он контролировал всё. Несколько семей. Неизвестное количество детей. Криминальный бизнес. Параллельные жизни.

Контролировал идеально.

Пока сердце не остановилось.

Телефон вибрирует снова. Сеть появилась на секунду.

"Нашёл?"

Пишу быстро: "Что именно?"

"То, от чего убегаешь. Страх стать им. Или страх, что уже стал."

Сеть пропадает.

Перечитываю.

"Страх стать им."

Отцом. С несколькими жизнями. Ложью. Криминалом.

Или.

"Страх, что уже стал."

Стоп.

Я не криминал. Бизнес чистый. Легальный. Проверенный.

Но остальное?

Несколько женщин одновременно. Параллельные связи. Ложь? Нет, я не вру — предупреждаю сразу. Но разве это не то же самое? Разве моя "честность" не прикрытие для той же системы, что была у него?

Контроль. Эмоции под замком. Люди как функции. Отношения как сделки.

Всё как у него.

Только я называю это честностью.

А он называл это любовью.

Какая разница?

Результат один — пустота.

У него была до смерти.

У меня есть сейчас.

Встаю. Иду к окну. Смотрю в темноту.

Озеро черное. Бесконечное.

Как пустота внутри.

Не сплю всю ночь. Сижу в его кресле. Ношу его рубашку. Думаю его мыслями.

К утру понимаю.

Я не боюсь стать им.

Я уже он.

Только версия 2.0.

С апгрейдом "честность".

Но суть та же.

Контроль вместо чувств.

Система вместо жизни.

Функция вместо близости.

Рассвет приходит медленно. Серый. Холодный. Честный.

Встаю. Выхожу на крыльцо.

Озеро становится видимым. Вода свинцовая. Лес зелёный. Небо белое.

Дышу глубоко.

Впервые за двадцать шесть лет — по-настоящему глубоко.

Воздух холодный. Режет лёгкие. Но чистый. Настоящий.

Нужно вернуться.

Не в Петербург.

К себе.

Настоящему.

Которого не знаю.

Которого боюсь.

Который под пустотой.

Здесь, в доме отца, среди его вещей, его запаха, его тишины — что-то сломалось.

Защита треснула.

Пустота шевелится.

Под ней что-то есть.

Страшное.

Болезненное.

Настоящее.

Готов ли увидеть?

Нет.

Но выбора больше нет.

Диана запустила процесс.

Карелия его продолжила.

Осталось дойти до конца.

Или сломаться окончательно.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

P.S.

Тенгиз приехал убежать.

Оказался в ловушке.

Самой страшной.

Ловушке правды о себе.

В доме отца.

В его кресле.

В его рубашке.

Понял главное.

Он не сын отца.

Он копия.

Улучшенная.

Или ухудшенная.

Граница размыта.

Следующая глава — возвращение.

Но вернётся не тот, кто уехал.

Или не вернётся вообще.

ГЛАВА 18 «Лес. Волк. Граница.»

Третий день в доме отца и я больше не ем.

Не потому что нет еды — в шкафах гречка, консервы, что-то ещё, старое, забытое. Просто не хочу. Тело работает на чём-то другом. На пустоте, может быть. На страхе. На том, что растёт внутри и требует выхода, как гной из раны.

Смотрю в зеркало и вижу незнакомца. Борода густая, кавказская, как у всех Джапаридзе, чёрная, ухоженная ещё три дня назад, теперь просто есть. Глаза запали. Скулы проступили. Похудел. Быстро. Тело сжигает себя изнутри, как свечка — сначала воск, потом фитиль, потом ничего.

Хорошо, думаю. Пусть горит. Пусть остаётся только суть. Кости. Правда. То, что нельзя сжечь.

Выхожу в девять утра, когда туман ещё лежит на озере как саван на покойнике. Холодно. Ноль, может минус. Куртка отца пахнет им — табак, лес, что-то ещё, что-то мужское и мёртвое. Надеваю. Она велика в плечах, но это правильно. Я не дорос до отца. Никогда не дорасту.

Иду к сараю. Дверь скрипит так громко, что птица срывается с крыши с криком, похожим на детский. Сердце даёт сбой. На секунду думаю — это не птица, это что-то другое.

Внутри пахнет железом и машинным маслом. Инструменты висят ровно, как на параде. Отец любил порядок. Я тоже люблю порядок. Мы все любим порядок, когда внутри хаос.

Карабин на стене. Снимаю. Тяжёлый. Холодный. Живой какой-то. Заряжаю три патрона. Не знаю зачем. Медведи должны спать. Волки не нападают на людей. Кабаны избегают. Но я беру ружьё, потому что в лесу есть что-то ещё. Не звери. Что-то без имени. Что-то, что ждало меня три дня.

Лес принимает меня как больница — тихо, прохладно, без суеты. Тропа заросла за год. Ветки бьют по лицу. Не уклоняюсь. Боль хорошая. Боль говорит — ты ещё здесь, ты ещё жив, ты ещё чувствуешь.

Иду и не думаю. Ноги идут сами. Мозг отключён. Впервые за двадцать шесть лет мозг молчит полностью. Нет планов. Нет расчётов. Нет контроля.

Только лес.

И тишина.

Такая тишина, что слышно как кровь стучит в ушах. Тум-тум. Тум-тум. Как барабан на похоронах.

Туман опускается ниже. Видимость метров десять. Деревья появляются из белого как призраки. Сосны. Ели. Берёзы с чёрными ранами на стволах, похожими на глаза.

Смотрят.

Все смотрят.

Останавливаюсь у ручья. Вода чёрная, как нефть. Опускаю ладонь. Ледяная. Пью. Вкус железа и торфа и чего-то древнего, что лежит на дне с тех пор, как здесь не