За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

За тридевять земель

ОЖИДАНИЕ

НОЧНАЯ МОЛИТВА

Во второе военное лето мне исполнилось пять лет. Мать определила, что я уже большой, должен управляться за хозяина, и велела доглядывать за грядкой моркови.

На первых порах я справлял свои обязанности ретиво: щедро поливал по вечерам хилые ростки теплой прудовой водой, подправлял грядку и, как гусь, не подряд, но старательно, выщипывал дурную траву. Однако морковка росла медленно. Пыл мой и ретивость мало-помалу угасли. Грядку как-то незаметно и со всех сторон обложило сурепкой и затянуло вьюнком.

Мать, должно быть, надеялась, что я вот-вот вспомню свои огородные обязанности: вьюнок уже перекинулся на соседнюю, огуречную, грядку, норовил шагнуть в картошку, а я с утра до ночи пропадал на берегу Толоконника, где таскал из неглубоких омутишек разномерных пескарей и красноперок.

Вьюнок тем временем перебрался в картошку. Тогда мать сама напомнила о моем недогляде. Она приказала выполоть грядку, а чтобы работа была обязательно исполнена, я должен был спроворить ее спозаранку и, прежде чем мать уйдет на жнитво, показать сделанное.

В огород я отправился с твердым намерением исполнить работу, как и должно, в установленный срок и добросовестно. Но решимость моя поубавилась сразу же, как только я исследовал грядку.

Пока я рыбачил и промышлял другое подножное пропитание, рядом с разросшейся сурепкой кое-где поднялся молочай, густой россыпью распустились неизвестные мне желтые цветочки. И все это было стреножено вьюнками, плотно пригнуто к грядке, и уж не пробиться было сквозь этакую пропасть травы нашей худосочной морковке.

Мясистый стебель молочая обдал ладонь холодком, как молозиво, густого белого сока, хрустнули в земле корни, и вместе с комком глины я выдернул несколько маленьких морковок.

До настоящего овоща этим морковкам было еще далеко. Но там, откуда начиналась ботва, они округлились до толщины карандаша. Кое-как, наспех, очистив их, я с наслаждением разжевал еще неокрепшие морковины и нацелился на развесистый куст сурепки.

Работа наладилась. Теперь она уже не казалась мне такой страшной, как сначала. И я, наверно, сделал бы ее в срок, хоть и с немалым уроном для урожая, потому как вместе с дурнотравьем усердно выпалывал и морковку, но на середине грядки мне показалось, что у меня раз-другой кольнуло в боку.

Я разогнулся и, как мать в таких случаях, заложил руки за спину. В боку у меня, похоже, не произошло ничего страшного, а вот в животе, без сомнения, началось неладное.

Я уже знал, чем кончится эта беда, и, чтобы она не застигла врасплох, облюбовал за огородом куст ивы. Мать при таких напастях советовала укрощать взбунтовавшийся живот тем же, что «едено на верхосытку». Чаще всего это была картошка, и я не помнил, чтобы она сколько-нибудь помогала. Теперь верхосытком оказалась морковка, и я не сомневался, что непременно уйму урчащий живот. Однако беда могла приключиться со мной в самое неожиданное время. Живот уже ломило в полную силу. Я оглядел заплетенную травой грядку, все еще надеясь отыскать большую морковку, но приметнее всего высился на ней лишь молочай. И как ни крути, а пришлось бы мне бежать к намеченному кусту (где уж тут найдешь, чем заесть верхосыток!), но я вдруг увидел на огороде нашей соседки, тетки Серафимы, широченную гряду моркови.

Прошлой зимой тетка Серафима как-то принесла нам в чашке десяток хрустких морковок.

— Ешь, чадунюшка, расти большой, — пропела она, подавая мне чашку, а потом горестно посетовала: — Больше́й плошку-то надо бы, да нету.

Посуды у тетки Серафимы, должно, и вправду было не густо, потому как стряпала она чересчур суетливо и уже прибила все довоенные запасы. От нехватки обиходных плошек она страдала, как от самой большой хозяйственной нужды: перенимала посуду у родственников, у соседей, а недавно вот будто бы лишилась и глиняной корчаги, в которой парила «рематизенные» ноги.

— Раскокала это я свою анбулаторию, а на другой день меня всю чисто разворотило, девка, — жаловалась тетка Серафима матери, — ни днем покою, ни ночью. Как почнет ломать, голосом кричу.

Из-за этой растреклятой болезни она якобы сделала недельный прогул на колхозной работе и со дня на день ждала наказания, потому что бригадир будто бы давно точит на нее зуб, и теперь она, пропащая голова, совсем не знает, к кому приклониться за помощью.

По словам тетки Серафимы, бригадир наш был злыднем и никак не мог понять ее бедственного положения. Но виноватила его она, по-моему, совершенно напрасно. Наезжая к ней время от времени, наверно, проверить — не оклемалась ли тетка Серафима от своей растреклятой болезни или, может, по какой другой надобности, бригадир всегда выходил от нее веселым и, пока неуверенно садился в седло, давал мне подержать лошадь. Нет, тут что-то было не так, как говорила тетка Серафима, но разбираться в этом деле мне было недосуг: руки мои приятно оттягивала чашка, из которой вкривь и вкось торчали щербатые, посеченные лопатой морковки.

Морковки эти, верно, были из погреба: чуть запотели и даже на склоне зимы оставались все такими же каменно-твердыми, как будто их только что выдернули из грядки. Тогда я весь вечер грыз сочные морковки, но при всем старании осилил лишь три штуки. До тех, зимних, теперешняя овощь тетки Серафимы, наверно, не дотягивала и наполовину, но все равно была больше нашей.

Я представил, как коснется ладоней шершавая ботва, как не сразу покажется из земли розовая морковка, и, уже чувствуя на зубах ее неподатливую твердость, шагнул в картошку, перемахнул шаткую изгородь и пораженно замер. Кружевная ботва стояла ровной зеленой стеной, не различить сразу, где мелочь, а где уже почти дозревшая морковка.

У меня зарябило в глазах. И оттого, что тут не нужно было выискивать каждую морковку, я вознамерился с маху выдернуть целую охапку и уже потянулся к середине гряды,