Бригадир - Стоун Пайпер

Путь через ночь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

Григория арестовали перед рассветом.

Все произошло неожиданно просто. Татьяна слышала, как всплакнула прихваченная морозом калитка и после минутной тишины вдоль ограды прохрустели чужие шаги. Потом раздался чужой стук в дверь. Не требовательный, чтобы немедля открыли, но достаточно настойчивый. Не представляя, кто бы мог стучаться в ночное время, она поднялась с кровати, прошла в кухню, откинула крючок. Стылый воздух лизнул голые ноги. Но вздрогнула она не от холода, а когда различила в полутьме милицейскую фуражку, заиндевелый воротник полушубка и после лицо участкового уполномоченного. Она не вскрикнула, не отступила назад, а молча смотрела и смотрела на это лицо и на фуражку, понимая, что приход ночного гостя вряд ли к добру.

Дальше было так, словно она заранее условилась обо всем с уполномоченным милиции. Он опустил воротник полушубка, отер подбородок ладонью руки, и готовый к исполнению обязанностей, кивнул головой в сторону комнаты, как бы спрашивая, мол, хозяин дома? Она ответила тоже кивком: да, спит. Тогда участковый пошарил рукою в кармане, достал коробку спичек, легонько потряс ею у уха — не пустая ли, протянул Татьяне. Она снова кивнула, прошла к столу и зажгла лампу.

Григорий спал. Рослый, кряжистый, он занимал почти всю кровать и, взглянув на него, Татьяна невольно подумала: как она умещалась рядом с ним, на самом краешке. Поверх одеяла лежала его большая, тяжелая рука, волосатая от запястья, с пальцами, как корни старого дерева — темными и узловатыми. Но странно, рука ей показалась вдруг чужой. Словно это был незнакомый человек, который по чистой случайности оказался этой ночью в ее доме, в ее постели, и было стыдно будить его при участковом. В то же время она слишком хорошо знала этого человека. Она знала очень многое о нем, если не все, что было в его жизни, и потому чувство стыда было не совсем таким, каким должно быть, когда в жизнь двоих неожиданно входит кто-то посторонний. Может, потому на какое-то время и муж показался чужим, что с приходом уполномоченного он уже как бы не принадлежал ей одной.

Все это пронеслось в голове слишком быстро, за какие-то доли минуты, пока Татьяна зажгла огонь в лампе и подошла к кровати. Так вспыхивает молния, прочерчивая на небе удивительной четкости рисунок и тут же стирая его, погружая небо в еще большую темноту.

Григорий открыл глаза и недовольно прищурился — свет бил ему в лицо. Неужели утро? Он привык к тому, что жена постоянно вставала раньше и включала радио. Тогда он просыпался, поворачивался на бок, клал ладонь под щеку и несколько минут глядел, как она торопливо причесывается, надевает платье, собирает на стол, будит дочь, полусонной заплетает ей косички. Он тоже вставал, умывался, прислушиваясь как поет на плите чайник, натягивал брюки, сапоги и шел к столу. Случалось, будила она его и так — тихо, когда надо было кого-то спешно отвезти в районную больницу и колхозный фельдшер неизменно посылал родственников больного за Высотиным. Или когда — как прошлой весной — разливалась Каменка и топила птицеферму…

Он прикрыл глаза ладонью и только тогда увидел участкового милиции. Услышал, как тот сказал, слегка кашлянув и стараясь придать голосу служебный характер:

— Одевайся… пойдем.

Восемь дней подряд возил Григорий колхозную пшеницу на городскую мельницу, вставал ни свет ни заря, валился в постель часто уже за полночь, измаялся, хотел хоть раз за все дни отоспаться — и опять надо куда-то ехать или идти. С трудом он заставил себя подняться, опустил босые ноги с кровати, пригладил ладонью волосы на голове. Потом встал, сел к столу на табуретку, сунул в рот папироску.

— Одевайся, — снова проговорил участковый.

В голосе его не было ни добра, ни зла. Напускная служебность никак не шла к его широкому добродушному лицу, к чуть раскосым глазам, к белесым бровям, и милицейская фуражка, с красным околышем и потускневшей кокардой, была как бы с другой головы, одолженная на время ради официального прихода к Высотиным.

Григорий не любил пространных разговоров, чувствовал тяжесть, если кто-то пытался объясняться подробно: раз человек пришел, стало быть нужен, что зря толковать. Оделся, ополоснул руки, лицо. Жена подала полушубок и шапку.

— Ты… — сказала она, несмело взглянув в сторону участкового. И умолкла на полуслове.

— Не знаю, что там стряслось, — хмуро ответил Григорий, догадываясь, о чем она хотела спросить. — Долго не задержусь.

Он сунул руку в карман, нащупал ключ от автомашины и упругие корочки шоферского удостоверения. Взял папиросы, спички. Взглянул на спящую дочь. Переступил с ноги на ногу.

— Баню бы к вечеру сготовить, — сказал глухо, застегивая полушубок. — Или ладно, обожду… завтра суббота.

Он хотел еще сказать, чтобы она сходила к Лабутиным, попросила паяльную лампу, кабана вечером резать придется у старухи Герасимовой и… председатель обещал денег выписать, в райпотребсоюзе лес есть, доски, самый раз для пола в новый дом. По весне достраивать надо, сколько еще в этой развалюшке жить… углы подопрели, плесень пробивается. Но ничего не сказал, — к чему это при постороннем человеке. Даже о шали умолчал, что купил ей вчера в городе. Завхоз денег одолжил, у него она и осталась в сумке, забыл взять. Добрая шаль, оренбургская, пуховая…

— Ладно, — проговорил еще раз. — Пойду.

Снова прохрустели шаги вдоль стены, простуженно прохрипела калитка. И только тогда Татьяна поняла, что совсем неспроста явился ночью участковый, увел Григория. Если что приключилось неотложное, мог бы сказать, намекнуть как-то, чтобы не думалось. А то стоял, молчал, ждал, когда оденется… и ушел молча. Может, порядок у них такой в милиции, чтобы лишних разговоров не ронять попусту, да ведь не с машинами — с живыми людьми дела ведут, пусть бы и отойти от порядка, самую малость хотя.

Она долго стояла в нерешительности посреди комнаты, думая и думая, для чего так спешно вызвали мужа. И не нашла ничего подходящего, что могло бы помочь решить загадку; поправила волосы, убавила в лампе свет, легла в постель.

Кажется, она задремала, даже видела сон, как снова скрипнула калитка и следом открылась дверь. Татьяна сбросила одеяло, выскочила