Бригадир - Стоун Пайпер Страница 3

— К чему ты это, тетка…

— Не придуривайся, — грубо перебила она Татьяну. — Мне очки нечего замазывать. Кто заварил кашу, тот пусть и расхлебывает. Хоть бы свою калеку пожалели, — покосилась в сторону спящей Лены.

Словно иглой кольнула она в душу Татьяны. Лене шел третий год, когда она упала, ушибла ногу и почти месяц пролежала, в больнице. Ножка стала сохнуть. Врачи признали туберкулез кости. Начали лечить. Прошел год, а здоровье девочки почти не улучшалось. Татьяна стала привыкать к мысли, что Лена останется увечной, но калекой — это звучало слишком страшно. Скажи так кто другой, Татьяна набросилась бы на того человека, закричала, что Лена никогда не будет калекой, просто останется больной, а может, еще и вылечат ее. Но на тетку Пелагею только с болью подняла глаза:

— Уйди… не трожь меня.

— Жить в твоей землянушке не останусь, — немедля ответила та, — уйду. Но попомни… — и опять потускнела, на виду обмякла, опустилась на табуретку. Челюсть у нее странно отвисла и открытый рот стал похож на нуль, приплюснутый по бокам.

Это превращение Татьяна отчетливо заметила. И подумала, что надо было сказать что-то другое. Не впервые ей говорят о дочери: калека. Пора привыкнуть. Что особенного, если Лена в самом деле больна, ходит на костыле, худая стала. Правда ведь это.

— Обидела ты меня, — готовая помириться, сказала Татьяна.

— А? — переспросила гостья, как бы не расслышав слов или не понимая их значения. — Дай воды.

Но когда взяла кружку, отпила глоток, Татьяна снова увидела знакомый тяжелый блеск, плохо скрытый в прищуренных глазах.

— Если что, милаша, — заговорила, ставя кружку на стол, — то помни: мой Кузя с твоим сообща были. Пущай что будет, но в ответствии оба встанут. Тебе надо больше помалкивать… Я сама разузнаю, как дело начнет определяться. У меня там, — мотнула головой в пространство, имея в виду район, возможно, что и повыше, — имеются связи. Поняла? Ничего не знаешь, ни-че-го не ведаешь. В одну дудку со мной. Им ведь, всем этим расследователям, только попадись на крючок, за язык всю душу вытянут, не заметишь. Ты еще не бывала в переплетах, бог хранил. А я… — и резко перевела, дыша почти в лицо Татьяне: — Может, денег надо? Пока то да се, а расходы идут, — распахнув пальто, подняла подол платья.

Татьяна отступила на шаг, замахала руками:

— Что ты, что ты!

Где-то близко раздался глухой стук. Тетка Пелагея рывком одернула платье. Застегнула пальто. Но на дворе по-прежнему стояла тугая морозная тишина.

— Пойду я… Все поняла?

Ничего не поняла Татьяна из разговора с женой колхозного завхоза. Одно прояснилось, что Григорий, кажется, действительно арестован, а не просто вызван уполномоченным. А завхоз не приезжал домой. Куда он девался и почему Григорий ни слова не сказал ей вчера — это оставалось непонятным.

Снова сидела она у стола, не замечая рассвета, убавив огонь в лампе, теребя край опущенного на плечи платка. Проснулась Лена. Она повернула ее на другой бок и стала баюкать. Обернулась к окну, с удивлением увидела, что на дворе уже светло. Неодолимая сила потянула Татьяну на улицу, к людям, чтобы узнать что-нибудь о Григории, ведь всякое деревенское происшествие немедля становится достоянием соседей. В куче словесных недоговорок и измышлений всегда найдется доля правды.

3

Небо успело подняться над землей, посерело. Со стороны реки его оторвало от земли, отрезало прямой полосой голубое свечение наступающего дня. Дымные столбы над домами стали ниже, распластались поверху большими мятыми комьями.

Выйдя из дому, Татьяна встретила трех женщин, поклонилась им и после каждого поклона радостно отметила: еще не знают! У правления она остановилась, взглянула на витрину. В витрине висел печатный плакат с ее портретом и надписью: «Равняйтесь на знатную звеньевую Т. Е. Высотину!» Внизу были три фотографии: звено Высотиной на севе кукурузы, на опылении и уборке урожая. Но дело сейчас заключалось в другом. «Не знают!» — подумала Татьяна и смелее зашагала к крыльцу.

В правлении одиноко сидел бухгалтер, низенький подслеповатый мужчина, с редкими полинялыми волосами, удивительно добрый характером. На стук он поднял голову, присмотрелся и, улыбаясь, поднялся навстречу.

— Проходи, дочка, здравствуй!

— Здравствуй, Василий Иванович! — протянула она руку.

— Садись, дочка, — он звал дочками всех колхозниц, которые были моложе него. — Я было хотел послать за тобою, да сама пожаловала. Садись, что стоишь.

«Знает. Уже…»

— Бумага тебе пришла, Танюша. Ты же у нас человек государственный, депутат. Завтра сессия райсовета. Просят прибыть к двенадцати дня, без опоздания.

«Не знает», — с облегчением подумала Татьяна.

— Вот, — протянул незаклеенный конверт. — Извини, что полюбопытствовал: ни сургуча, ни опечатки не было.

— Ничего, Василий Иванович, — проговорила она. — У меня от тебя секретов нет.

— Чего от меня секретничать! — рассмеялся он. — Старик уже, даже на мыло не гожусь. Ты вот что, дочка, посиди минутку, скоро кассир придет, деньги получишь. А то он сразу же в район исчезнет, в банк, лови тогда. И Григорию подписана ведомость. Дома он?

— Григорий…

— Ну ничего, что нет, — замахал бухгалтер рукою, — распишешься за него. Одна семья.

— Да я хотела сказать…

— Ничего, говорю, разрешаю. Не каждому, правда, а тебе разрешаю. Вон, кажись, и кассир идет.

Татьяне смертно захотелось рассказать ласковому и словоохотливому бухгалтеру о Григории и приходе уполномоченного, о том, как тяжело у нее на душе от всей неизвестности, но кассир уже рядом гремел связкой ключей, открывал тяжелую дверку несгораемого шкафа. И она решила обязательно поговорить с бухгалтером после получения денег.

— Вот тут, — показал кассир на строку в ведомости. — У красной птички ставь фамилию и число. — Потом достал другую ведомость, сложил на счетах обе суммы и отсчитал кучку денег.

Вошли трое мужчин. Поздоровались. Но кассир уже снова гремел ключами, закрывая кассу на запоры.

Взглянув, Татьяна подумала: «Не знают». Эта мысль — знают или не знают, — стала навязчивой, как осенняя грязь, без конца прилипающая к подошвам ботинок. Отбросить ее она уже не могла. Мысль будет жить до тех пор, пока люди узнают, заговорят и не появится надобности испытующе вглядываться в лица сельчан, терзать себя этим болезненным вопросом.

Еще кто-то вошел в правление, заговорил с бухгалтером. Татьяна решила уйти, какой может быть душевный разговор. Но не ушла. В дверях показался председатель. Смял шапку, отряхнул, глядя на Татьяну, позвал:

— Высотина! Зайди.

Пропустил в свой кабинет, плотно прикрыл дверь. Снял пальто, повесил на гвоздь. Причесал волосы на лысеющей голове. Прошел за стол. Сел. И сразу вроде рассеял