Смерть призрака - Марджери Аллингем

Марджери Эллингем

Смерть призрака

Роман

Margery Allingham

Death of a Ghost

* * *

Copyright

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

Г. Дж. Эллингему с глубочайшим почтением от его усердной ученицы

Все персонажи этой книги вымышлены; любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, совершенно случайно.

ЛАФКАДИО, Джон Себастьян, член Королевской академии художеств, 1845–1912 гг. Живописец. Поступил в студию Уильяма Пакенхема, члена Королевской академии художеств, в 1861 г. Жил в Италии в 1865–1878 гг. Первая выставка состоялась в Королевской академии художеств в 1871 г.; член-корреспондент Королевской академии художеств с 1881 г.; действительный член Королевской академии художеств с 1900 г.; женился в 1880 г. на Арабелле Теодоре, дочери сэра Дж. и леди Рид из Вендон Парва, Суссекс. Сын, Джон Себастьян, 1890 г. р. Убит в бою в 1916 г. Среди наиболее известных работ: «Девушка у пруда» (Национальная галерея), «Группа в солнечном свете» (Тейт), «Прекрасная возлюбленная» (Лувр), «Портрет трех юношей» (Бостон), «Поклонение волхвов» и «Сатирический портрет» (Иокогама) и пр., а также собрание картин из частных коллекций в количестве сорока работ, уничтоженных в Москве в 1918 г. См. «Жизнь и труды Лафкадио», т. 1, 2 и 3, Макс Фустиан; «Викторианский иконоборец», миссис Бетси Фрагонар; «Московская трагедия», Макс Фустиан; «Лафкадио. Человек», Макс Фустиан; «Биография мэтра масляной живописи», Улисс Лафуршардьер; «Послесловие к каталогу избранных работ Джона Лафкадио», Гюнтер Вагнер. (Вебер. «Кто есть кто в искусстве»)

ЛАФКАДИО, Дж., см. Чарльз Танкерей, Письма к Фелпсу, с. 15. («Справочник Дента: писатели»)

«ЛАФКАДИО… человек, который считал себя первым художником Европы и которого мы, осиротевшие без него, признаем последним». (К. Дж. Р. для «Таймс», 16 апреля 1912 г.)

Глава 1

Сцена с действующими лицами

К счастью, лишь немногие могли бы сказать, что им довелось присутствовать при самом настоящем убийстве.

Убийство, совершенное любым человеком, обладающим хоть каплей предусмотрительности, в цивилизованном мире, как правило, является делом частного характера. Возможно, именно этим и объясняется удивительный интерес общественности к подробностям даже самых гнусных и безнравственных убийств, позволяя предположить, что именно тайна, а не само преступление привлекает внимание.

Поэтому в свете исключительной редкости такого события весьма досадно, что бригадный генерал сэр Уолтер Файви, блестящий рассказчик и человек, который, безусловно, оценил бы по достоинству столь странное стечение обстоятельств, покинул прием в Маленькой Венеции в двадцать минут седьмого, миновав в дверях своего старого знакомого Бернарда, епископа Моулдского, и пропустив, таким образом, необыкновенное убийство, произошедшее там менее чем через семь минут.

Как впоследствии заметил генерал, это было тем более неприятно, что епископ, специалист по более тонким разновидностям греха, нисколько не оценил свою удачу.

В двадцать минут седьмого предыдущего дня, то есть ровно за двадцать четыре часа до того, как генерал миновал епископа в дверях, в гостиной на втором этаже Маленькой Венеции горел свет, и сама Белль (та самая «Прекрасная возлюбленная», что изображена на картине, представленной в Лувре) сидела у камина и беседовала со своим давним знакомым мистером Кэмпионом, заглянувшим на чай.

Дом знаменитого человека, давно покинувшего сей бренный мир, при условии, что жилище сохранили в том состоянии, в котором он его оставил, почти неминуемо превращается в музей, если, конечно, не обрастает увядшими венками и потрепанными гирляндами заброшенного святилища. И в этом, пожалуй, лучше всего отражался характер Белль – Маленькая Венеция в 1930 году по-прежнему оставалась домом Джона Лафкадио, словно он все еще находился в своей студии в саду, пыхтя, ругаясь и потея над красками, прежде чем швырнуть их на очередную из своих неистовых картин, которые так завораживали и раздражали его изнеженных и благовоспитанных современников.

Хоть Белль Лафкадио уже не была той Белль с картин, она все еще оставалась очаровательной. Ей, по ее словам, никогда не приходилось страдать от чрезмерной красоты, и сейчас, в семьдесят лет без двух месяцев, полная, в морщинках, поразительно напоминающая портрет матери Рембрандта, она обладала ослепительной живой улыбкой и жизнерадостностью человека, который всегда пребывает в отличной физической форме.

В тот вечер на ней был один из тех накрахмаленных до хруста чепчиков из белого муслина, без которых лет пятьдесят назад не мыслили свою жизнь крестьянки Нормандии. Она носила его, прекрасно сознавая, что это противоречит современной моде, оригинально и убийственно привлекательно. Воротник ее черного платья был отделан скромным белым кружевом, а домашние туфельки украшены своеобразными пряжками ручной работы.

Комната, в которой сидела Белль, отличалась тем же несоответствием какой-либо одной эпохе или стилю. Обладающее яркой индивидуальностью помещение совершенно очевидно являлось частью уютного дома, местом хранения причудливых диковинок и удобных кресел.

Комната имела L-образную форму и занимала весь второй этаж старого дома на Риджентс-канале, и, хотя со времен войны в ней ничего не обновлялось, ей удалось избежать элегантной банальности Морриса[1] и кошмаров эдвардианских условностей. Белль любила похвастаться, что они с Джонни покупали лишь то, что им нравилось, и поэтому комнату украшали дамасские шторы глубокого венецианского красного оттенка, хотя и выцветшие, но все еще прекрасные; на полу красовался потертый шелковый персидский ковер, а гигантская резная панель над камином, занимавшая всю узкую часть комнаты и являвшаяся фрагментом заалтарной перегородки из фламандской церкви, со временем приобрела более мягкий оттенок в тон бежевым стенам, как и положено вещам, привыкшим к совместной жизни.

Как ни странно, карандашный портрет Режан работы Фантен-Латура, небрежный гипсовый слепок ноги, выполненный Роденом, и чучело белого медведя, подаренное Лафкадио Йенсеном после того, как художник написал его портрет в 1894 году, тоже уживались в полной гармонии, как и сотни других диковинок, набившихся в комнату. Да, им это вполне удавалось, и эффект был приятным и на удивление впечатляющим.

Напротив миссис Лафкадио сидел персонаж, которого меньше всего ожидаешь увидеть в такой комнате и в таком обществе. Это был высокий, худощавый и бледнолицый молодой человек с гладкими светлыми волосами и очками в роговой оправе. Его пиджачный костюм являлся своего рода шедевром, но в целом гость производил впечатление хорошо воспитанного, хотя и