Смерть призрака - Марджери Аллингем Страница 3

Многие станут убеждать тебя вскрыть коробки до назначенной даты, утверждая, что я не был в здравом уме, когда писал это письмо. Ты, прекрасно понимая, что я никогда не был в здравом уме в общепринятом смысле этого слова, знаешь, как отнестись к подобным советам.

Люблю тебя, моя дорогая. Если среди гостей на первом показе ты заметишь странную старушку, весьма похожую на покойную королеву (храни ее Господи!), это будет мой призрак в маскарадном костюме. Отнесись к нему с подобающим уважением.

Ваш супруг, мадам,

Джон Лафкадио.

(Пожалуй, величайший художник со времен Рембрандта.)

Мистер Кэмпион сложил письмо.

– Вы действительно увидели это письмо впервые, только когда вернулись с похорон? – спросил он.

– Что вы, конечно же нет, – ответила миссис Лафкадио, пряча конверт обратно в ящик секретера. – Я помогала ему его сочинить. Мы засели за письмо как-то вечером после того, как Чарльз Танкерей и Мейнеллсы отужинали у нас. Но все остальное сделал он сам. То есть я ни разу не видела упакованные картины, а это письмо мне прислали из банка вместе с остальными бумагами.

– И идет уже восьмой год, как демонстрируются картины, – констатировал Кэмпион.

– Да, – кивнула она, и впервые в ее выцветших карих глазах мелькнула грусть. – И конечно, многое мы не могли предвидеть. Бедный старик Салмон умер через три года после Джонни, и через некоторое время Макс принял от его душеприказчиков галерею на Бонд-стрит. А что касается Танкерея, то он пережил Джонни всего на восемнадцать месяцев.

– Что за человек был Танкерей? – с любопытством поинтересовался мистер Кэмпион.

Миссис Лафкадио сморщила нос.

– Умный человек, – сказала она. – И его работы продавались лучше всех в девяностые годы. Но у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Добросовестный и болезненно сентиментальный в отношении детей. Я часто думаю, что работы Джонни не были замараны условностями того времени во многом потому, что он испытывал совершенно необоснованную неприязнь к детям. Не хотите ли спуститься и посмотреть картину? Все готово к завтрашнему торжеству.

Мистер Кэмпион встал. Белль взяла его под руку, и они стали спускаться по лестнице.

– Похоже на сказку Андерсена, помните? – шепнула она, взглянув на него с очаровательно доверительной улыбкой. – Мы – фарфоровые фигурки, которые оживают только раз в году. Завтра мы вновь насладимся прежней славой. Я буду хозяйкой приема, донна Беатриче внесет декоративную нотку, а Лиза станет слоняться с несчастным видом, как она всегда делает, бедняжка. А потом гости разойдутся, картина будет продана – возможно, на этот раз в Ливерпульскую галерею, дорогой мой, – и мы снова уснем на целый год. – Миссис Лафкадио вздохнула и устало ступила на кафельный пол холла.

С этого места они видели дверь со стеклянной панелью, ведущую в сад, где находилась роскошная студия, которую Джон Лафкадио построил в восемьдесят восьмом году.

Дверь была открыта, и было прекрасно видно знаменитое «кресло мастера», которое, как говорили, бросалось в глаза гостям, как только они переступали порог студии.

Белль подняла брови.

– Свет? – удивилась она и тут же добавила: – Ах, конечно, это Теннисон Поттер. Вы ведь его знаете, не так ли?

Мистер Кэмпион ответил не сразу.

– Я слышал о нем и видел на частных просмотрах, но не припомню, чтобы нас представляли друг другу, – наконец сказал он.

– В таком случае… – Она отвела его в сторонку и понизила голос, хотя едва ли их могли услышать. – Дорогой мой, у него тяжелый характер. Он живет в саду со своей женой – это такое милое дитя. Джонни разрешил им построить студию в саду много лет назад, когда мы только приехали сюда, – ему было жаль этого человека. Они так и сделали. Построили студию, я имею в виду, и с тех пор живут здесь. Он художник, гравер по красному песчанику. Поттер изобрел особый процесс обработки камня, который, замечу, так и не прижился – чего еще ожидать от этих грубых каменных блоков, – и это сгубило беднягу. – Она сделала паузу, чтобы перевести дух, а затем снова заговорила своим тихим голосом, который так и не утратил юношеской взволнованности: – Он устраивает небольшую выставку своих гравюр, как он их называет, – на самом деле это литографии, – в углу студии, как обычно. Максу это не по душе, но Джонни всегда позволял Поттеру устраивать выставку, когда появлялась такая возможность, так что я самым решительным образом вступилась за Теннисона.

– Не могу себе этого представить.

– Поверьте, так и было. – Глаза миссис Лафкадио задорно блеснули. – Я заявила Максу, чтобы он не жадничал и вел себя, как подобает воспитанному человеку. Время от времени приходится сбивать с него спесь.

Кэмпион рассмеялся:

– И как же он поступил? Бросился к вашим ногам в приступе бурного самобичевания?

– Но на него подействовало! – Миссис Лафкадио улыбнулась с оттенком невиннейшего ехидства. – Боюсь, Джонни сделал бы его жизнь невыносимой. Макс напоминает мне мою милую бабушку: она носила столько оборок и рюшей, что невозможно было понять, что за ними скрывалось. В детстве я гадала, живой ли она человек или вся состоит из фиолетовой бумазеи. Ну вот мы и пришли. Милая студия, не так ли?

Они прошли по узкой, продуваемой сквозняками мощеной дорожке между дверью в сад и студией и вошли в огромный зал, в котором Джон Лафкадио работал и до сих пор принимал гостей. Как и большинство подобных сооружений, снаружи студия была совершенно невзрачной, в основном из гофрированного железа, но внутри она отражала блистательную личность своего владельца.

Это было колоссальное просторное помещение с до блеска отполированным деревянным полом, стеклянной крышей и двумя гигантскими каминами, по одному с каждой стороны. Вдоль северной стены тянулась невысокая галерея с перилами, под которой стояли шкафы с декоративными резными панелями, имитирующими льняную драпировку, – их спасли из перестроенного в девяностые годы фермерского дома. Над галереей возвышалось пять широких окон, каждое высотой около двенадцати футов, через которые открывался великолепный вид на Риджентс-канал. В дальнем западном углу под галереей находились комната для моделей и уборная, к которым вел небольшой сводчатый коридор.

Каркас студии, всегда заметный в сооружениях подобного рода, был гораздо массивнее, чем это принято, и, по сути, спасал пространство от атмосферы недолговечности и ненадежности, присущей армейской казарме.

В тот момент, когда Белль и Кэмпион вошли, горела только одна из больших подвесных электрических ламп, так что углы студии оставались в тени. За каминной решеткой напротив двери огня не было, но большой старомодный