Письма из тишины - Роми Хаусманн Страница 10

С тех пор я оберегала ее, эту мысль, эту хрупкую, едва проклюнувшуюся надежду. Лекарства могли ее убить, достаточно было бы одной таблетки, поэтому я решила повторять за вороной: делала вид, что послушно глотаю их, а потом, как только дьявол уходил, выплевывала и прятала под матрасом. К счастью, те времена, когда меня привязывали к кровати с обеих сторон, остались позади. Он решил, что в этом больше нет нужды – с учетом дозировки, тумана в голове и вялых, заторможенных движений, на которые я была способна разве что в хорошие дни.

Почему я додумалась до этого так поздно – до плана, до идеи с таблетками, – я не знала. Слишком боялась? Была слишком слаба? Ответов у меня не было. Я знала только одно – и теперь даже могла снова сформулировать словами: «В кельтской мифологии ворон символизирует связь между мирами живых и мертвых».

Это была ты, мама, правда ведь? Это ты послала мне ворону – как знак. Ты хотела сказать, что так дальше нельзя. Что я никогда не выберусь из этого ада, если сама ничего не предприму. Ты хотела сказать, что пришло время – время для плана…

ЛИВ

Лив: Давай подытожим: Джули Новак исчезает из родительского дома посреди ночи. Домочадцы ничего не замечают. Следов взлома в доме нет, чужой ДНК и отпечатков пальцев – тоже. Письмо с требованием выкупа было написано в кабинете отца, на его компьютере. В письме говорится, что похититель или похитители свяжутся с родителями в течение дня, чтобы организовать передачу денег, но так и не связываются.

Фил: На первый взгляд все очень странно.

Лив: Да, но, как ты уже и сам подметил, только на первый взгляд. Есть немало дел, где происходило то же самое. Кроме того, в письме прямо указано, что преступник или преступники следят за семьей. А значит, они могли увидеть, что Новаки все-таки обратились в полицию.

Фил: Испугались – и передача выкупа сорвалась…

Лив: Именно. Вскоре и сами Новаки понимают, что зря обратились в полицию, ведь вместо того чтобы искать таинственных похитителей, следователи начинают копаться в семейных делах. Доходит даже до предположений о насилии в семье. Тео и Вера Новак прекращают сотрудничество с полицией, тем более что, по мнению родителей, сейчас нужно копать в другом направлении. И как ты думаешь, в каком, Фил?

Фил: Очевидно же – в направлении Даниэля В., ее бывшего парня.

Лив: Верно. И раз уж полиция сидит сложа руки, взволнованный отец решает разобраться с Даниэлем В. сам. Есть даже фото этого инцидента – естественно, оно сразу же попало в прессу. Вот, посмотри.

Фил: Угу. На фото видно, как Тео Новак набрасывается на Даниэля В.

Лив: А вот еще одно – сделано через несколько дней после нападения. Правый глаз Даниэля темно-фиолетовый и полностью заплыл.

Фил: Фингал размером с грейпфрут!

Лив: И губа зашита. Похоже, Тео Новак просто сорвался. С одной стороны, понятно – речь о судьбе его дочери. С другой – меня каждый раз поражает, что, казалось бы, воспитанные, интеллигентные люди могут настолько потерять над собой контроль.

Фил: Каждый может потерять над собой контроль, Лив. Все зависит от ситуации.

Лив: А может, за закрытыми дверями эти интеллигенты всегда такие? Просто хорошо умеют притворяться… Ты бы вот подумал, что в нашем почтенном докторе сидит такой… ну, такой вот мистер Хайд?

Фил: Мистер Хайд?

Лив: Ну а ты глянь на фото!

Фил: Ты что, сочувствуешь Даниэлю?

Лив: Да при чем тут сочувствие? Просто я считаю, что самосуд – не выход.

Фил: А что тогда выход, Лив? Полиция несколько раз вызывала Даниэля на допрос. Могли бы задержать. В камере с ним такого не случилось бы.

Лив: То есть, по-твоему, ему самое место в камере?

Фил: Я этого не говорил. Просто считаю, что Даниэль легко отделался. Всего лишь синяком.

ТЕО

Лежишь. Утреннее солнце щекочет кожу. Глаза закрыты, и ты представляешь, будто тебя щекочет не солнце, а длинные рыжие волосы Веры. Представляешь, как она утыкается лицом тебе в шею и шепчет: «Я тебя люблю». А ты думаешь – какое же это, черт побери, счастье. И ведь черт его действительно побрал…

Когда-то ты был великим человеком, Тео. У тебя было все. А теперь посмотри на себя: велик разве что в росте – все горе мира, растянутое на метр девяносто. Дочь, жена, деньги – все ушло. И если ощущения тебя не подводят, то матрас под тобой подозрительно влажный. Ты лежишь в собственной моче. Тебе не до смеха, но ты все равно смеешься, осознав иронию. Как назло, именно сегодня голова работает как надо. Ты понимаешь, где находишься. Можешь назвать все, что тебя окружает. Мысли ясные, и прошлое кажется таким осязаемым, будто лежит рядом – прямо здесь, на этой обмоченной постели.

У тебя совсем не много времени, Тео, и ты должен использовать все, что еще осталось. Ради Веры. Ради Джули.

Итак, ты встаешь. Идешь в ванную. Смотришь на свое жалкое отражение в зеркале и берешь в руки бритву. У пены для бритья давно вышел срок годности, но со своей задачей она справляется. Сбриваешь кустарник с верхней губы, с подбородка, щек – и с трудом узнаешь собственное отражение. Намочив расческу, проводишь ею по упрямым седым прядям, понимаешь, насколько они отросли, и берешься за ножницы. Ты не парикмахер, ты и сам знаешь – стрижешь неровно, неумело, – и все же, возможно, ты уже много лет не выглядел так прилично. Почти как обычный человек. Как самый обычный человек.

Стягиваешь с себя грязную майку, сбрасываешь влажные трусы и залезаешь под душ. Ты не можешь сказать, когда был в душе в последний раз; как и многое другое в твоей жизни; это ощущается как расплывчатое «давно», слишком давно, учитывая, насколько непривычными теперь кажутся прикосновения мочалки к коже.

Выключаешь воду, вытираешься, бредешь на кухню и открываешь окно, чтобы проверить погоду. Для рубашки и кардигана слишком жарко – совсем как вчера, когда вы с Софией ходили на ярмарку. Несколько кругов на карусели, красное яблоко в карамели – и вот дочка уже не такая грустная…

Надеваешь чистую одежду, садишься за компьютер и снова открываешь письмо с просьбой дать интервью. Пересылаешь письмо Софии, а потом начинаешь искать нужный маршрут. Сначала на метро до Юнгфернхайде,