Кот в пальто - Евгения Владимировна Малинкина Страница 17

то, что она оставила нас с сестрой одних. За то, что сделалось с сестрой. Сестра повредилась рассудком. Больше не осталось ничего: ни любви, ни жизни. Я желал смерти отцу и винил во всём его. Это желание прожигало моё сердце. И когда отец погиб в случайной уличной драке спустя две недели после смерти матери, я почувствовал, что причастен к его смерти. Словно это я убил его. Потеря родителей тяжким грузом легла на мои плечи. Сестру вскоре определили в лечебницу для умалишённых. Невозможно было даже дышать, а нужно было учиться и работать. И я работал и учился. Скоропостижная смерть сестры окончательно ожесточила моё сердце».

Даше было всё труднее дышать.

«Лишаясь любви, мы лишаемся защиты. Но что делать, если сердце ожесточается и не верит в уместность существования любви, и ты вынужден жить по инерции? Жить по правилам жизни, не соблюдая главного правила – любить. Жить, не подпуская себя к боли, потому что любовь – это всегда боль, какой бы сладкой она ни казалась. Там, где любовь, там страх потери. И я жил, без эмоций, не подпуская никого к своему сердцу, потому что боялся боли. Жил, как нужно, как принято. Без любви, будто без души. Ещё до войны я женился на прекрасной женщине, которая родила мне сына Алексея. Я боялся прикипеть к ним душой, слишком больно было бы снова терять, словно окоченел, не хотел вскрывать панцирь, чтобы не чувствовать боли. Я не чувствовал боли, а близкие не чувствовали моей любви».

Даша чувствовала смертельную усталость. Ей хотелось скорее прекратить этот непонятный разговор. Она попыталась шевелить рукой, но не могла.

«По выходным я часто уходил из дому, засиживался у приятелей. Не желая проводить время с семьёй, отстраняясь от них. 22 июня 1941 года я вернулся домой под утро. Жена и сын спали. Я лёг, но постучал дворник и сказал закрыть окна, будет учебная тревога. Такое случалось часто, и в этом не было ничего особенного. Никто и предположить не мог, что это начало беды. Утром жена задумала ехать с сыном на Карельский перешеек, а я собрался и ушёл в театр на дневное представление. Там, в полдень, рядом с театром, я и услышал звучащие из громкоговорителя слова Молотова.

Часть людей в военной форме сразу стали уходить. Во время действия в зрительный зал вбегали вестовые из воинских частей и вызывали командиров в часть. Бесконечные крики вестовых мешали слушать. Артисты на сцене вели себя так, как будто в зале ничего не происходит. Играли пьесу, и всё. К концу постановки пьесы в зале практически никого не было.

Поздно вечером возвратилась с дачи жена. Не успела открыть дверь, как с порога сказала: „Война, поезда не ходят, мы долго шли пешком“. Села за стол и расплакалась.

На работе меня зачислили в команду местной противовоздушной обороны, выдали противогаз и назначили пост на углу Биржевой линии и Биржевого переулка. Домой не отпускали. По ночам я дежурил на каком-нибудь посту, а днём копал траншеи. Нами руководил военный. Мы вскопали Биржевую линию, площадь перед институтом, линию Менделеева, Таможенный переулок. Грунт в этих местах насыпной, в основном состоит из битых черепков, битого кирпича и прочего. Копать очень трудно, но, несмотря на это, мы накопали много траншей. За нами шли плотники, они заделывали стенки досками и строили перекрытие от осколков – бомбоубежище.

В тот день мне разрешили сходить домой, это был последний раз, когда я видел жену и сына. Моя жизнь оборвалась, я попал под артобстрел на Стрелке Васильевского острова. Я не сразу понял, что умер. Потому что не видел своего мёртвого тела. От него ничего не осталось. Я никогда не верил в жизнь после смерти. Я всё так же копал траншеи и дежурил ночами. Каждый блокадный день. Каждую блокадную ночь. Я прогонял манящий свет. Время остановилось. Когда не можешь перешагнуть и застреваешь во времени – спасает только чудо. Однажды я увидел родные души. Видимо, настал час. Сына Алексея я сразу узнал, хоть он по земным меркам был давно старше меня. Он шёл от Университетской набережной. Тогда же я в первый раз увидел своего взрослого внука. Вероятно, появление сразу их двоих и дало возможность перешагнуть порог. Я понял, что война давно позади и снова на мгновение ощутил реку времени. Щемящее чувство любви и жалости к родным детям вспыхнуло во мне с величайшей силой. Я понял, что не могу их обнять, я ощутил, что бесплотен. Именно в этот момент я умер. Именно в этот момент я воскрес к жизни и любви».

– Вы хотите, чтобы я нашла их?

Даша почувствовала, что может двигаться и пошевелила рукой.

«Девочка, подожди, ещё немного. Я слишком долго молчал. Ещё немного. Немного… Я увидел сына и внука, спешащих по своим делам. Теперь я мог быть рядом с ними. Они не слышали меня, но с тех пор я всегда был рядом. Я наблюдал за ними, чувствовал жизнь, одновременно не чувствуя времени, потому что его нет, и ощущая его быстротечность, потому что призывающий свет появился вновь и уже не исчезал, но стал истончаться. Сын умер. Остался внук. Я не могу остановить предначертанное, но могу исправить исход. Без тебя всё закончится. Ты должна быть рядом, ты должна спасти их. Внука и правнука. Я ждал тебя. Ты слышишь?»

– Да. Но почему я?

– Она очнулась! Даша, Даша, что с тобой? Ты слышишь меня? Почему ты лежишь на земле? Что случилось? Ты плачешь? Даша! Ты слышишь меня?

Даша открыла глаза и увидела прямо перед собой болтающиеся красные бусы и склонённое к ней лицо тётушки с нахмуренными ниточками бровей.

– Жива!

– Бардзо добже! Бардзо добже! – послышалось из-за спины тётушки.

– Ты зачем на тропинке разлеглась? Уже вечер!

– По вечерам нельзя?

– Тьфу ты, спорщица какая! Земля же холодная!

Даша приподнялась на локтях. Голова слегка кружилась, но в целом она чувствовала себя хорошо, не замёрзла, нигде ничего не болело. Получается, она просидела, то есть пролежала, на этом бревне до вечера, а потом каким-то образом очутилась на земле. Даша нащупала под собой щепки – всё, что осталось от бревна, – и зачем-то сунула их в карман куртки. Дорога, по которой они с котом пришли, тоже куда-то исчезла.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Хорошо! – передразнила тётушка. – Мы с Петром тебя спасли! Если бы пошли другой дорогой, ты бы так и лежала без чувств посреди леса в ожидании диких зверей.

– Спасибо!