Не кошерно - Лебрута алей Ла Страница 2

Руки трясутся.

— Выключи, — говорит Давид, не отрывая глаз от дороги.

— Там мама...

— Мама подождёт. Свобода — нет.

Выключаю.

Экран гаснет.

Тишина.

Только рёв мотора и стук моего сердца.

Смотрю на него.

На его профиль — резкий, как вырезанный ножом.

На его руки на руле — уверенные, спокойные.

На его плечи — широкие, напряжённые.

— Мы действительно это делаем, — говорю.

— Действительно.

— Ты понимаешь, что будет?

— Хаос. Скандал. Проклятия. Возможно — суды.

— И тебя это не пугает?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня — секунду, две.

— Меня пугает провести жизнь с женщиной, которую я не выбирал. Всё остальное — детали.

Отворачивается.

Ведёт дальше.

Москва мелькает за окном — серая, декабрьская, чужая.

Я откидываюсь на спинку кресла.

Закрываю глаза.

Что я наделала?

И почему мне так хорошо?

Если ты читаешь это и узнаёшь себя — в пустой квартире, в вопросах мамы, в двадцати седьмом чужом празднике — знай: эта книга для тебя.

И нет, я не скажу, что всё будет хорошо.

Скажу другое: иногда надо просто сесть в чёртову машину.

ГЛАВА 3. ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ ФУТОВ

Внуково. Частный терминал.

Никаких очередей, никаких проверок — только вежливый охранник, который кивает Давиду как старому знакомому.

Самолёт ждёт на взлётной полосе. Белый, элегантный, с надписью «Markovich Aviation» на борту.

— Это твой?

— Был папин. Подарок на тридцатилетие. Теперь — единственное, что он не успеет отобрать.

— Почему не успеет?

— Потому что оформлен на меня. Юридически — мой. Папа об этом пожалеет, но поздно.

Мы поднимаемся по трапу.

Внутри — как в журнале. Кожаные кресла цвета слоновой кости. Бар красного дерева. Мягкий свет. За шторкой — спальня.

Я никогда не летала на частных самолётах. Даже бизнес-классом — только раз, когда богатый клиент оплатил билет на конференцию.

Сейчас я стою посреди этой роскоши — в рабочем костюме, с треснутым телефоном, с жизнью, которую только что взорвала.

— Куда летим, босс? — спрашивает пилот из кабины.

Давид смотрит на меня.

— Тбилиси, — говорю. — Грузия.

— Почему Грузия?

— Там хачапури. И там меня точно не будут искать.

Он усмехается.

— Тбилиси, — говорит пилоту. — Полный газ.

Взлетаем.

Москва становится маленькой — сначала кукольной, потом — точкой, потом — ничем. Исчезает в облаках.

Вместе с ней исчезает моя старая жизнь.

Я сижу в кресле, смотрю в иллюминатор. Руки всё ещё дрожат. Сердце всё ещё колотится.

Давид наливает виски. Два бокала.

— За побег.

— За безумие.

— Это одно и то же.

Чокаемся. Пьём.

Виски обжигает горло. Тепло разливается по телу. Руки перестают дрожать.

Молчим.

Облака за окном — бесконечные, белые, как вата.

Потом он спрашивает:

— Почему села в машину?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Вру.

Пауза.

— Ладно, — говорю. — Знаю. Потому что мне тридцать восемь лет. Двести семнадцать чужих свадеб. Ноль — своих. Пустая квартира, в которой только я и кошка. Мама, которая звонит каждый день с одним вопросом. И ни одного — ни одного — сумасшедшего поступка за всю жизнь.

— А теперь?

— Теперь — есть.

Он кивает.

— Хороший повод.

— А ты? Почему сбежал?

— Потому что устал.

— От чего?

— От всего. От отца, который решает за меня. От невесты, которую выбрал он. От жизни, которую он спланировал до моей смерти. От себя — который двадцать лет это терпел.

— Двадцать лет?

— С четырнадцати. Когда мама умерла. После этого отец стал... другим. Контролирующим. Каждый мой шаг — по его сценарию. Школа, университет, работа, женщины. Всё — его выбор.

— И ты терпел?

— Терпел. Потому что проще. Потому что страшно. Потому что не знал, что можно иначе.

— А теперь знаешь?

— Теперь — попробую узнать.

Он смотрит на меня.

Прямо. Без улыбки.

— Рита, я не обещаю ничего. Ни любви, ни вечности, ни «долго и счастливо». Не знаю, что будет через неделю. Через день. Через час.

— Тогда что ты обещаешь?

— Что будет интересно.

Он наклоняется ко мне.

Близко. Слишком близко.

Его дыхание — на моих губах.

— Этого достаточно?

— Да.

ГЛАВА 4. НЕДЕЛЮ НАЗАД

Флешбэк.

Понедельник. Семь утра. Москва.

Звонок будильника. Потом — ещё один звонок. Мама.

Не успеваю открыть глаза — а она уже на линии. Как проклятье. Как утренний ритуал. Как неизбежность.

— Рита, ты ела?

— Мама, семь утра.

— И что? Завтрак — главный приём пищи. Я читала статью.

— Ты не умеешь читать в интернете.

— Светлана Михайловна прочитала. Соседка. У неё, кстати, дочь уже третьего родила. Третьего, Рита! А тебе тридцать восемь!

Вот так. От завтрака до моего возраста — за четыре секунды. Личный рекорд.

— Мама, мне надо на работу.

— Работа! Всё работа! А жизнь — где? Где твоя жизнь?!

— Моя жизнь — в порядке.

— В каком порядке?! Ты живёшь одна! С кошкой! В съёмной квартире!

— Квартира не съёмная. Ипотека.

— Ещё хуже! Ты платишь за квартиру, в которой никто не живёт!

— Там живу я.

— Ты — не считаешься! Ты — одна! Одинокая женщина — это не жизнь, это — существование!

Сажусь в кровати. Тру глаза.

Гуччи — моя персидская кошка за восемьдесят тысяч — смотрит на меня с осуждением. Или это я проецирую. С кошками никогда не понятно.

— Мама, я положу трубку.

— Подожди! Я нашла тебе мужчину!

Господи, нет. Только не это.

— Мама, нет.

— Сын Фиры! Аркадий! Помнишь Фиру? Моя подруга, ещё со школы. Её сын — стоматолог! Своя клиника! Квартира в центре! «Тойота»!

— Мама, я не буду встречаться с человеком из-за «Тойоты».

— А из-за чего ты будешь встречаться?! Из-за любви?!

Она произносит «любовь» так, будто это название инфекции. Что-то между чумой и ветрянкой.

— Любовь, Рита, это для молодых! Для тех, кому двадцать! А тебе — тридцать восемь! Это — возраст реализма! Возраст компромиссов! Возраст «Тойоты»!

— Спокойной ночи, мама.

— Сейчас утро!!!

— Тем более.

Вешаю трубку.

Падаю обратно на подушку.

Гуччи запрыгивает на кровать. Топчется по моему животу. Двадцать минут назад она казалась мне единственным существом, которое меня любит.

Теперь она давит мне на мочевой пузырь с силой кирпича.

— Гуччи, ты весишь тонну.

Гуччи мяукает. Ей плевать.

Она — кошка за восемьдесят тысяч. У неё всё хорошо.

У меня — не очень.

Сейчас.

Самолёт. Грузия под крылом — уже видно горы, снег, реки.

Давид спит в кресле напротив.

Смотрю на него.

На ресницы — несправедливо длинные для мужчины.

На шрамы на костяшках — откуда?

На губы — которые скоро будут на моих.

Или не