Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы Страница 23

А меня лично лекарство неуклонно превращало в зомбака.

Состояние – будто избили пыльным мешком. В голове туман, язык ворочается медленно, буквы, когда читаешь, расплываются. И даже если присмотреться к строчкам, запомнить смысл получалось с огромным трудом. Одну страницу в книге я осиливал минут за пятнадцать, Фудзияма со своей умственной отсталостью и то быстрее справлялся. Да еще пацаны (те, кто тертый) в один голос уверяли: от лекарства очень быстро либидо улетает в полный минус. А если хотя бы месяц его пить, то конкретно жиреть начинаешь и сиськи растут. Я сначала думал, что байка, но парни мне предъявили бедолагу из соседней палаты – пятнадцати лет от роду и год на «чудо-препарате». Реально гига-батон килограммов на сто пятьдесят с бюстом третьего размера.

– К черту ваш рапиридон! – умолял я врачей. – Мне от него хреново! Давайте что-то другое попробуем!

Но снова натыкался на их любимое – «адаптация к препарату», которая, такая тварь, длится минимум четырнадцать дней.

И тогда я решил: раз от Хель таблетки не помогают, а по общему самочувствию от них только хуже, пусть идут на фиг.

Фудзияма мне рассказал про пару местных методов. Самый распространенный – сразу после раздачи лекарств бежать в туалет и вызывать рвоту. Но как это технически выполнить, если по нужде водили спустя минут сорок после того, как впихнут колеса? Дрянь в организм к тому моменту всосется. Да и в кабинке не закрыться, все на виду.

Некоторые типы тренили на пуговицах, катали их во рту, загоняли под нёбо. Будто бы со временем можно настолько скилл прокачать, что и с таблетками подобный номер прокатит. Но мне метод показался стремным: слишком старательно медсестры во рту шарили. Тут нужен авторский подход. Уникальный.

Через три дня позволили наконец позвонить мадре, и разговор я тщательно продумал. Бодро доложил: не голодаю, чувствую себя норм. Потом перешел к теме:

– Мам, хотел сказать, что мне привезти надо.

Медсестра немедленно навострила локаторы. Все они любили в подобные моменты влезать и орать: «Нет, это запрещено!», отнимали драгоценные секунды. К тому же сегодня дежурила вредная, с которой мы с первого дня не поладили.

– Виноградный сок, только обязательно в пакете, не в стекле. Пряников шоколадных.

Медсестра молчала. Список разрешенного висел на стенде, и я его внимательно изучил.

– И еще, – намеренно продолжил я после паузы, – привези, пожалуйста, бублю.

Тут грымза сразу влезла:

– Меркулов! Что ты несешь? Какая-такая бубля?!

Я отрезал:

– Кондитерские изделия не запрещены. Мам, ты поняла? Бублю очень хочу.

Она на секунду растерялась:

– Бублик? С маком?

– Без разницы. Любую бублю.

– Не сюсюкай, Меркулов! Не маленький! – рявкнула медсестра.

Но я намеренно закосил под совсем ребеночка:

– Бублю пливези, холосо?

И очень надеялся: мадре догадается.

На следующий вечер принесли передачу.

Проверяли их, как утверждала многоопытная Сюзи, два раза. Что-то сразу возвращали родителям в предбаннике перед отделением, а потом еще дополнительно в сестринской пересматривали. И запросто могли отжать, к примеру, дорогой сок – под предлогом, что крышка плохо запаяна. Конфеты тоже тырили: Сюзи недавно пожаловалась, что ей всего пять любимых карамелек передали, а на другой день она своими глазами видела, как медсестра их из кармана халата достает и пожирает.

С моим виноградным соком сегодня все оказалось в порядке. Пряников тоже достаточно, штук пятнадцать. Когда увидел бублик, запакованный в целлофан, расстроился: вероятно, мадре не вкурила. Но на всякий случай распечатывал его, накрывшись с головой одеялом. (Днем под ним прятаться не запрещалось, только ночью.) В любом нормальном коллективе, когда в одно лицо шакалишь, мигом бы затроллили. Но здесь, в психушке, никто ничему не удивлялся. Даже когда Петечка, бессловесный дауненок, добавлял горчицу в манную кашу.

Оставил щелку, чтобы проникал свет, разодрал целлофан и увидел: в бублике – аккуратный, практически незаметный разрез! А в нем – то, что и просил. Категорически запрещенная в нашей дурке жвачка. Она же – бабл-гам (ну или бубль-гум, если читать не по правилам английского языка). В детстве я называл ее «бубля». Мадре – красотка! Догадалась! Запихала в кондитерское изделие десять белых подушечек, каждая аккуратно в пленку обернута, чтобы крошки не прилипли.

Понятно, дело не в том, что пожевать хотелось. Я рассчитывал, что именно бубля поможет мне победить систему.

Немедленно начал практиковаться. Оттяпал от жвачки четвертушку, разогрел во рту, приклеил с внутренней стороны самого дальнего верхнего зуба, раскатал языком – чтобы по площади как гадская табла.

И когда вечером медсестра явилась с лекарствами, провел эксперимент. Удался он ровно наполовину: я положил колеса в рот и, прежде чем запивать, одно из них приклеил. Но перепутал: во рту остался безобидный фагарсин. Однако в целом план работает! Значит, в следующий раз буду умнее. Фагарсин – он чуть шершавый, с полосочкой посередине. А рапиридон – в сладенькой оболочке. Надо не только подвижность языка разрабатывать, но и чувствительность вкусовых рецепторов.

И на утренней раздаче колес у меня все получилось! Туман в башке, правда, долго не рассеивался – походу, вчерашняя доза пока давила. Но где-то к обеду я вернулся в строй. Оглушенность исчезла, буквы расплываться перестали. Я проглотил за тихий час страниц пятьдесят «Капитанской дочки» (вчера еле пять смог осилить) и почувствовал себя практически счастливым. С памятью все тоже оказалось норм – моментом очередная цитата из доклада про Сенеку всплыла: «Счастье только тогда можно назвать прочным, когда оно окрепло под ударами судьбы».

С вечера, правда, долго не мог уснуть (с колес вырубало почти мгновенно). Но лучше повертеться в постели, чем покорно превращаться в овощ на грядке. Да и еще один вайб: Хель сегодня снова пришла во сне, но пообщались мы с ней на позитиве. Как в старые добрые времена, обсуждали Лермонтова. Так что по всему получалось: без таблов куда лучше, чем с ними.

Лиля Меркулова

Лиле прежде казалось: Эрик, актер с амплуа героя, и по жизни – человек безбашенный. Всегда готовый встать против системы.

Но ситуация с Филиппом высветила: Шелепихин – совсем не такой. И по поводу траектории, как действовать дальше, они с Эриком жестоко поссорились. Тот считал: сыну пока что нужно смириться. Принимать таблетки, вести себя идеально и прилагать все силы к тому, чтобы врачи разрешили перевод в частную клинику.

Однако Лиля по-прежнему считала: Филя – не сумасшедший. И когда сын экивоками попросил ее передать в больницу жвачку, сразу догадалась, зачем ему. Просьбу исполнила без сомнений. Законопослушному Эрику ничего не сказала.

Шелепихин ей предложил – довольно, впрочем, вяло – использовать свое имя. Допустим, поехать в больницу и потребовать