Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы Страница 26

– Ты все понял?

Несомненно, воспитательный процесс ему не впервой и все, кто были до меня, лепетали ему, что да.

Но мудрец, получив рану, одерживает над ней победу. Поэтому я сплюнул кровь и ответил почти спокойно:

– Ты меня не сломаешь, придурок.

За что и получил – семь новых ударов. Но три последних почти не ощутил. Перед тем как отъехать в обморок, успел увидеть цитату из собственного доклада: «Сильная боль не бывает долгой»[11].

Зато и Степан – не дождался ни слез, ни мольбы о пощаде.

Но покайфовать в бессознанке не дали.

Дальше в карцер явилась медсестра, сунула под нос нашатырь, потом велела Степану:

– Держи его.

И взмахнула шприцем. Пока вводила – быстро и очень больно – лекарство, сказала:

– Твой любимый рапиридон. Теперь не выплюнешь. Он пролонгированный. Две недели действовать будет.

У меня хватило сил рассмеяться. Почти беззаботно.

Озадачил – медсестра с санитаром переглянулись.

А я пробормотал:

– Спасибо за подарки, Степан. Я тебе тоже презент пришлю. Венок на похороны.

И от следующего его удара окончательно улетел в нирвану.

Эрик

Две полицейские машины у съемочной группы были в аренде, но сегодня на площадку подкатила третья. Настоящая. Из нее вылезли двое в форме, мужчина и женщина. Что-то коротко спросили у администратора и двинулись к его вагончику. Лиля заметила первой:

– Шухер! К нам менты!

И побледнела.

– Чего ты натворила? – опешил Шелепихин.

Она шепотом ответила.

– Боже! – ахнул Эрик.

И не удержался – начал хохотать.

– Но почему полиция? – окончательно растерялась Лиля. – Такой статьи даже в кодексе нет!

– Был бы человек – статья всегда найдется.

– А почему нашли так быстро? Я у машины номер заклеила! Скотчем!

– Ф-фу, вот дурочка! В Москве современнейшие камеры! А в центре вообще тотальный контроль. Скотч твой никак не поможет.

…Поначалу полицейские настаивали: будут разговаривать с Меркуловой наедине. Но Эрик включил все свое актерское обаяние, а женщина-полицейский оказалась старшей по званию, поэтому ему позволили остаться.

На глупую Лильку наехали конкретно. Грозили сроком до трех лет за злостное хулиганство, однако Шелепихин деловито спросил:

– Послушайте. С каких это пор полиция хулиганов столь ретиво ловит?

Стражи закона слегка смутились.

А он продолжил напирать:

– Догадываюсь почему. Я так понимаю, потерпевший мировое соглашение хочет? И возможно, – не утверждаю, только предполагаю – обещал вас отблагодарить, если выгорит?

Сотрудники полиции переглянулись.

Шелепихин беззаботно сказал:

– Можете передать, что мы согласны. Пусть забирает заявление. Прямо сегодня, немедленно. А я ему расходы на уборку возмещу. И моральный ущерб компенсирую. В разумных пределах.

Полицейские больше не стали играть в благородных. Признались: пострадавший подобное пожелание действительно высказал. Сумму, правда, хотел несуразную – триста тысяч.

Эрик отрезал:

– Сто – и ни копейкой больше. Не хочет – пусть суда ждет. Срок за такое точно не дадут, штраф – в доход государства. И по гражданскому иску Меркулова ему будет выплачивать – тысяч по пять в месяц от силы. У нее официальная зарплата – копейки.

В итоге договорились на соглашение о примирении сторон и сто тридцать тысяч с распиской, что потерпевший никаких претензий не имеет.

Когда полицейские отбыли, Эрик устало спросил:

– Лилька, ты что – совсем больная?

Она шмыгнула носом:

– А как мне еще с ними бороться?! По всем жалобам отвечают, что нарушений нет!

– Ты и жалобы пишешь?! Мы ведь вроде договорились! Воду не мутим, спокойно ждем!

– Это ты так решил! – ответила зло. – А я считала и считаю: Филя – не сумасшедший. И держать его в больнице они не имеют права!

– Да я согласен с тобой. Можно было и без больницы обойтись. Но раз он все-таки оказался там – нужно ведь не на один ход вперед просчитывать, а на несколько! Чего ты в итоге добилась? Из-за жалоб твоих к сыну в отделении наверняка относятся хуже. И сейчас – что на деньги попали, ерунда. Но Филу тоже может очень хорошо прилететь! За твои подвиги.

Побледнела:

– Об этом я не подумала.

– Ну ты ведь у нас самостоятельная. Все сама решаешь. И лучше знаешь, как поступить, – сказал он едко.

На ее глазах выступили слезы.

Эрик сбавил тон:

– Я тоже не сижу на попе ровно! Мы постоянно на связи с Глебом Глебовичем. На следующей неделе перевод в его клинику планировали. Если у Филиппа нарушений режима не будет.

Она покраснела.

– Что ты еще натворила? – сурово спросил Шелепихин.

Лиля совсем понурилась:

– Я… я ему в больницу жвачку передала. Чтобы от таблеток избавиться.

Актер только руками всплеснул:

– Слов нет.

И безжалостно добавил:

– Как хорошо, что я на тебе не женился.

Филипп Меркулов

Из изолятора меня выпустили через три дня. Разглядеть собственное лицо я не мог: зеркал в дурке, понятно, не имелось. Но по заинтересованным взглядам тех сопалатников, кто не пребывал в овощном режиме, понял: видок жесткий. Да и на ощупь – глаза заплыли, щека распухла. И ничего, ничего ведь не сделаешь, чтобы гадов прижать! Врач сразу предупредила: отказ от терапии (с особым цинизмом, как в моем случае) – прямое основание для жестких мер. А Фудзияма просветил:

– Наверняка и агрессивное поведение тебе в карту вписали. Они всегда так делают. На случай, вдруг какая проверка, а ты разукрашенный весь.

Звонки тоже запретили – на неопределенный срок. Хотя я мадре, конечно, не спалил, все считали: именно она передала мне жвачку, больше некому. Хорошо хоть развивашки оставили.

Сюзи, едва увидела меня, охнула, рот ладошкой прикрыла.

Ее лицо (хотя сама тоже нарушительница) выглядело чистым и свеженьким. Прошептала:

– Вот черти… А меня почти не абьюзили. По попе пару раз. Чисто для вида.

– Да у нас санитар – лютый садист.

– Как зовут?

– Степан вроде.

– Как выглядит?

– Да как все они. Шкаф с огромной репой.

– А по волосам что? Глаза какие?

– Зачем тебе?

– Ты думаешь, – сделала хитрый взгляд, – я это так затерплю?

– А что можешь сделать?

– Увидишь, – ответила она сурово.

Я на секунду завис, прежде чем ответить. Сюзи – мне давно казалось – в дурке себя чувствует поувереннее прочих челов. Вряд ли потому, что постоянно торчит тут. Скорее, у нее имеется мощный блат. Родственник, к примеру, в Минздраве. Поэтому и наказания за одинаковые косяки мы получили несопоставимые. Но что она может предъявить санитару из пацанского отделения?!

Мне даже интересно стало. Поэтому ответил:

– Глаза серые, волосы – темный шатен. Могу даже фамилию заспойлерить. Трифонов. У него на бейджике.

– Спасибо, – отозвалась хладнокровно.

– Отравить попробуешь? – усмехнулся.

– Не, зачем, – мило улыбнулась. – Будет око за око. Все по канону. – И попросила: – Ты только завтра обязательно на развивалку подтягивайся. Как бы ни было хреново.

Чувствовал я себя по факту совсем не айс. Синяки – ладно, уже не болели, а что глаз заплыл –