Убивать осознанно на краю земли - Карстен Дюсс Страница 29

– Забудь. Как все-таки работает этот ваш фактчекинг?

Я как завороженный слушал Хайко, который показывал свой, абсолютно чуждый мне мир. Он с воодушевлением объяснял, каким образом он и его сотрудники уличают тех, кто распространяет хейт и фейковые новости: путем сравнения содержания сомнительных текстов с признанными публикациями в свободном доступе.

Если посмотреть безоценочно и с любовью, такая методика не вызывала особых возражений.

Примерно то же самое Католическая церковь с успехом применила к Галилею, Копернику или Кеплеру.

Отрадно было сознавать, что Хайко и этим астроидиотам помешал бы распространять их конспирологические теории о том, что Солнце – это главное светило. Да они же просто гелиоцентристы и землеотрицатели.

Хайко говорил и говорил, и мне становилось все яснее, что профессия фактчекера покоится на многовековой традиции. Правда, в последние десятилетия она претерпела значительные изменения ввиду стремительного технического прогресса.

В прежние времена публикации, которые противоречили общепринятому мировоззрению, приходилось изымать или сжигать перед Берлинской Оперой, что было довольно хлопотно.

Сегодня их можно удалить простым нажатием клавиши.

Еще в середине восьмидесятых годов прошлого века фактчекеры были вынуждены, сидя в плохо проветриваемых подвалах Лейпцига, Дрездена или Восточного Берлина, вскрывать конверты с письмами над водяным паром, чтобы проверить их содержание на отклонения от общепризнанной нормы.

Теперь можно было делать то же самое, сидя с ноутбуком в любом кафе мира. Интернету конверты ни к чему. Профессия фактчекера с годами освободилась от всех барьеров.

Теперь, для того чтобы сделать мир лучше – безопаснее, однороднее и свободнее от ненависти, не требовалось даже минимальных когнитивных способностей, необходимых для разжигания огня или нагревания воды до ста градусов. Достаточно одного клика.

Я все с большим трудом сдерживал раздражение из-за того, с каким чувством собственной непогрешимости Хайко говорил о своей профессии.

Но благодаря осознанности я каждый раз возвращался в состояние благодарности.

Хайко черпал свое ощущение морального величия из того обстоятельства, что он восседал на плечах гиганта по имени Свобода мнений.

И не замечал, что постоянно мочился этому гиганту за воротник.

Я был благодарен Хайко за то, что он существует.

Он ясно показал мне, что такое толерантность.

Во всяком случае – толерантность этого гиганта.

В конце встречи я смог совсем уж безоценочно установить: Хайко и я живем в совершенно разных пузырях. Что для меня проблемой не было.

К слову о пузырях: для меня жизнь была как бокал шампанского – много разных пузырьков, каждый из которых стремится наверх, и я считал это признаком качества.

Тогда как для Хайко жизнь скорее была похожа на лаволампу, в которой один вращающийся вокруг самого себя пузырь ждал, пока другой лопнет и освободит ему дорогу, – и это я тоже мог принять.

Мы с Хайко не были на одной волне. Но ему это было и не нужно. Ему нужно было нравиться не мне, а Катарине. И пока он ей нравился, и пока я не видел прямой угрозы для Эмили, мне не было нужды враждовать с ним.

Эмили сама составит о нем представление.

В определенных рамках, конечно, под моей защитой и присмотром Катарины.

И за такую возможность я тоже испытывал благодарность.

Мы трепались минут сорок пять, и за это время Хайко не задал ни единого вопроса о моей теперешней жизни. Я полагал, что все актуальные факты обо мне он уже проверил.

Однако, когда мы пожимали друг другу руки на прощание, он все-таки меня удивил:

– А ты расскажешь Катарине о нашем общем прошлом?

Я совершенно растерялся.

– А что, я должен? – ответил я. – Я думал, что ты расскажешь ей правду.

Хайко помедлил секунду.

– Я не буду ей лгать, – сказал он наконец. – Обещаю.

Только позже я узнал, что между «не лгать» и «рассказать правду» есть разница. И заключается она в той части правды, о которой человек просто решил умолчать.

Я вернулся из своих воспоминаний в реальность.

Я лежал в кровати где-то во французских Пиренеях. И медитировал на то, кто будет заботиться обо мне в будущем.

Хайко, пожалуй, вряд ли.

И я задумался о том, что для меня значит семья в классическом понимании. Я снова достал дневник паломника и сделал еще одну запись:

Я не знаю, нужна ли мне для наполненной жизни классическая семья. Но я знаю, что мне не хватает связанной с ней безопасности. Смысл семьи также и в том, чтобы заботиться друг о друге до того, как все состарятся.

18. Минимизация

Насколько прекрасны повседневные мелочи жизни, замечаешь только тогда, когда их нет.

Йошка Брайтнер. Тропой паломника в поисках себя

Уже следующим утром при одевании на меня снизошло первое паломническое вдохновение. В форме вопроса: если я взял с собой трое трусов и три футболки, надеть ли мне в первый день паломничества свежий комплект белья, или можно оставить тот, в котором я был накануне?

Всякий раз, когда я по какой-то причине был одет во вчерашнее нижнее белье, во мне возникало некое чувство временно́го скачка. Я был на пути в только-только начинающееся будущее, но в плане одежды находился еще в прошлом. Это чувство было знакомо мне уже несколько десятилетий. В детстве, когда я болел. В армии, когда за 36-часовые сборы я не имел возможности сменить белье. Или во времена учебы, когда, переночевав с девушкой после вечеринки, я ехал утром на велосипеде домой, пьяный и счастливый, и на мне было потрепанное исподнее, а мимо шел рабочий люд в свежей одежде.

И вот я стоял в гостиничном номере во вчерашнем белье и смотрел на свой рюкзак. Я не был болен. И это были не сборы. И уже несколько лет секс и похмелье не состояли для меня в причинно-следственной связи.

Я задумался: если я начну первый настоящий паломнический день в старом белье, то, значит, я начну первый паломнический день не свежим, а с запахом моего старого Я на самом себе. Если же я начну этот новый этап в свежем белье, то хотя внешне я и буду свеж, но старое белье при этом придется носить с собой. В рюкзаке. И в любом случае я буду обязан постирать вечером два из трех имеющихся комплектов.

Я принял первое философское решение в своем паломничестве – остался в старом белье. С совершенно прагматичным обоснованием: во мне было так много моего Я, которое я должен был открыть, что немножко того