Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр Страница 3

– …Произойдет? – подсказал полковник Бэйли.

– Ну да. Но в чем же дело?

– Не знаю. – Полковник Бэйли, который никаких анонимок пока не получал, пожал плечами. Его кустистые седеющие брови сдвинулись к переносице. – Это гадание на кофейной гуще. Мне ничего не известно, ей-богу.

– Тогда, может, погадаем на кофейной гуще, сэр?

– Увольте, – отрешенно ответил полковник и вновь взялся за кисть.

С Джоан Бэйли, как ни странно, преподобный Джеймс не виделся с того памятного дня, когда они играли в теннис. Зато несколько раз он сталкивался с Марион Тайлер – хохотушкой-брюнеткой, охотно сообщившей, что ей сорок два года, но ни о каких странностях, происходивших в деревне, ничего не знавшей, как она уверяла. Но когда Джеймс отправился с визитом к писателю Гордону Уэсту, случился один довольно-таки неприятный эпизод.

Гордон Уэст занимался исключительно популярной литературой: писал приключенческие романы, которые британская публика просто обожала. Кроме того, он в совершенстве владел приемами радиосценариста. Когда Уэст сочинил ряд пьес для Би-би-си, программный директор возликовал, а опросы слушателей показали, что добрая половина Британских островов слушает пьесы Уэста. Писатель жил один в самом маленьком доме в парке, окружавшем имение. Его двухкомнатный коттедж из серого камня стоял среди фруктовых деревьев.

Преподобный Джеймс, который был наслышан об Уэсте как о человеке с деликатнейшими манерами, с улыбкой постучал в дверь коттеджа. Раздавшийся изнутри грубоватый голос его весьма удивил.

– Кто там? Входите!

В продолговатом кабинете, вдоль стен которого теснились книги, а также заграничные диковинки и экзотические безделушки, за письменным столом сидел Уэст. Стол располагался у выходившего на северную сторону окна с задернутой зеленой занавеской. Уэст что-то печатал на машинке. Человеком он был поджарым, среднего роста, лет тридцати пяти, с темно-каштановыми волосами, жгучими карими глазами и впалыми щеками. На нем был поношенный джемпер и фланелевые брюки. Навстречу гостю Уэст не поднялся.

– Мистер Уэст? – улыбнулся викарий. – Я Кэдмен Хантер, – представился он несколько извиняющимся тоном и оглядел комнату. – Я так полагаю, вы… э-э-э… пишете?

– Да, – кивнул Уэст, отрывая взгляд от машинки. – Я так полагаю, вы… э-э-э… проповедуете?

Повисла пауза.

– О, я стараюсь делать это как можно реже, – усмехнулся преподобный Джеймс. – Исключая те случаи, когда поднимаюсь на кафедру. – И затем он неожиданно добавил: – Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения, знаете ли.

Уэст резко развернулся на стуле, откинулся на спинку, сложил руки за головой и вперил взгляд в своего гостя.

– Скажите-ка, мистер Кэдмен Хантер, – с любопытством произнес он, – а как бы вы ответили на подобное замечание?

– Простите, не понял…

– Ну, мне часто приходится слышать: «Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения». Вот вы бы, например, что сказали? «Очень жаль»? Или, – рявкнул Уэст, – вы бы сказали: «Раз не читали, так имейте такт об этом не упоминать»?

– Любезнейший, я совсем не хотел вас обидеть.

– Чего уж там… Простите мой выпад.

Преподобный Джеймс тут же снова просиял:

– Вижу, вы страстный путешественник, мистер Уэст.

– Раньше я был таковым. Теперь – нет.

– А можно ли спросить, по какой причине?

– Почему же нельзя? Можно. Потому что путешествия – это сплошное разочарование. Все самое захватывающее, – и Уэст коснулся пишущей машинки, – выходит отсюда.

Преподобный Джеймс вновь улыбнулся. Поскольку присесть ему не предложили, он двинулся к камину, а по пути обратил внимание, что на каретке пишущей машинки хозяина лежит вскрытый конверт. На нем печатными буквами синими чернилами был аккуратно выведен адрес Уэста. Однако никакого значения этому викарий не придал.

Зато над каминной полкой он заметил маленький портрет, выполненный маслом: головка Джоан Бэйли. Картина явно принадлежала кисти художника более искушенного, чем дядя натурщицы. Светотень на ее пышных каштановых волосах, уложенных буклями по моде тридцать восьмого года, подчеркивала нежный оттенок ее кожи и делала еще более выразительным ее лицо: голубые глаза излучали пылкость, а полуулыбка манила чувственностью.

– Любопытно? – осклабился Уэст.

Однако преподобный Джеймс, кажется, и не заметил портрета. Он торопливо оглядел каминную полку, на которой располагались в ряд голова африканца, выполненная из высушенного дерева, головной убор индейского воина из племени команчей, два испанских кинжала шестнадцатого века, а также свернутое кольцом чучело гремучей змеи.

Если взять чучело в руку и слегка встряхнуть его, то оно начинало издавать зловещий стрекот – оригинальная придумка чучельника. Это и обнаружил викарий.

– Боже правый! – воскликнул он обрадованно. – Вот так да! – И обернулся.

Чучело змеи продолжало стрекотать: трр-трр-трр. Тут викарий, высокий и стройный в своем сером твидовом костюме и с пасторским воротничком, будто о чем-то вспомнив, выпучил глаза и поскорее положил змею обратно на полку.

– Согласен, – сухо заметил Уэст. – Но поскольку сегодня утром у меня дел невпроворот, я надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас заглянуть как-нибудь в другой раз?

Преподобный Джеймс, ступая прочь от коттеджа, особой обиды не испытывал. Ему уже не раз случалось наносить визиты людям, чья неприязнь основывалась лишь на том, что они не являлись приверженцами церковных обрядов. В любом случае вскоре ему вообще стало не до обид: одна из отравленных стрел попала-таки в цель.

На южной, считавшейся фешенебельной стороне Хай-стрит жила мисс Корделия Мартин. Она чем-то напоминала мышь, хотя и была не лишена привлекательности. Мисс Мартин играла на органе в церкви Святого Иуды и довольно неплохо зарабатывала на жизнь пошивом платьев. В ночь на двенадцатое августа эта славная женщина утопилась в реке Ли.

Ее обнаружили на рассвете, труп зацепился за упавшее дерево. Разбухшие останки несчастной погрузили на тележку, накрыли мешками из грубого льна и повезли через густые луга, что с северо-востока примыкают к Хай-стрит.

– Какая жалость, – пробормотал кто-то.

– И правда жалость, – послышалось в ответ.

Вот, в общем-то, и все.

Красное солнце, пробиваясь сквозь завесу тумана, поднималось из-за стоявшего неподалеку дома сквайра. Когда тележку катили по лугу футах в ста от Хай-стрит, красные блики солнца коснулись высоких каменных глыб, которые казались монолитом, возвышающимся над округой с незапамятных времен. Своими очертаниями камни походили на фигуру женщины, которая кокетливо поводит плечом. Когда черное изваяние возникло из красноватого тумана, любому, кто поглядел бы на него со стороны улицы, наверняка не потребовалось бы напрягать воображение, чтобы увидеть глаза и рот, образованные трещинами в камнях.

Катившие тележку работники так свыклись с этим пейзажем, что даже не замечали его, хотя один из них все же поднял взгляд на валуны.

– Старая Вдова, – только и промолвил он.

Глухо ударившись о каменистый бугорок, тележка легко перекатилась через него и проехала четыре-пять футов по Хай-стрит. Скрип колес