Сквозь огонь - Евгения Сергеевна Овчинникова Страница 48

верхушкам штакетин забора, спрыгивает, отряхивается. Маленький японский автомобильчик едет против течения, колеса почти скрыты водой. Машину сносит назад, она упрямо проезжает два метра вперед – и ее сносит еще сильнее, мимо человека, который снимает, и, когда кабина равняется с ним, видно, что водитель – девушка, а на переднем сиденье – ребенок в детском кресле.

Я набрала номер отца. В трубке долго молчали, потом пошли гудки, он ответил «аллё» – и связь прервалась. Перезвонил отец минут через десять, и все это время я ждала его звонка и смотрела в окно, за которым набирала обороты непогода. Ветер разыгрывался, носил туда-сюда тучи мороси. Она становилась тяжелее, крупнее, и при сильных порывах капли с силой ударялись о стекло.

– Аллё, аллё, Сашк, слышишь?

– Да, пап. – В трубке раздалось шипение. – Пап?

– Да-да, слышу тебя! – закричал он, но крик был едва слышен.

– Тайфун! Понимаешь, тайфун! Возвращайтесь скорее! – Я орала в трубку, надеясь, что он услышит.

Трубка снова зашипела, но сквозь шипение я все-таки услышала отца:

– Знаю! Ну мы попали! Пока двигаемся, но ветер… хр-р-р-р-р… льет как из ведра!

– Вы далеко? – крикнула я в трубку. – Далеко вы?

– С Красноармеевкой рядом! К вечеру будем. Слышишь? К вечеру, если дорогу не…

Связь прервалась.

Я села на диван и снова включила телевизор. По местным телеканалам показывали одно и то же: предупреждения и кадры тайфунов прошлых лет. Потом – кадры пожара. Съемки с вертолета: пламя полыхает выше деревьев.

«Почему ты ничего не заметила, лучшая подруга?»

Я пошла в спальню, чтобы одеться. Там на кровати сидела Вера и красила ногти. Она вскинула голову, подмигнула мне и продолжила заниматься своим делом. Я присела рядом. Вера выглядела как в последние дни. Худенькая, шорты подкатаны и подвязаны ремешком от халата – велики. Футболка тоже слишком большая, заправлена в шорты, топорщится спереди и сзади. Вера была в порядке, не такая, как в моих снах, и не такая, какой я видела ее в последний раз. Ни синяков, ни ушибов. Волосы – а обрезанные волосы меня пугали больше всего – собраны в хвост. Он то и дело падает вперед, и она терпеливо, без раздражения закидывает его за спину. Волосы немного отросли у корней, виден их натуральный пшеничный цвет.

Со всей грустью и любовью, со всей тоской, на которые была способна, которые накопились за прошедшие годы, я потянулась к ней. Хотелось коснуться сначала ее плеча, потом дотронуться до шелковых вьющихся волос. Но призрачная Вера предостерегающе выставила вперед руку. Убедившись, что я не буду трогать ее, снова занялась ногтями. От грусти и тоски, от невозможности сделать все так, как было раньше, я заплакала. Вера нанесла второй слой лака, довольная, закрутила баночку, откинулась на кровати, рассматривая ногти, подула на них.

– Ну что, пойдем? – неожиданно спросила она, и я вздрогнула.

– Куда?

– Отец твой застрял. – Вера соскочила с кровати и вышла из комнаты.

Я выглянула в зал: никого. Обошла кровать, приложила руку к тому месту, где только что сидела Вера. Вмятины не было, но я вдруг почувствовала от одеяла ощутимое тепло, в ужасе отдернула руку и отпрыгнула. Сердце запоздало заухало от ужаса. Она была здесь, настоящая, не та, что приходила во снах, а оставившая тепло живого человека. Моя бедная Вера, которой никто не помог.

Вместо того чтобы ехать за отцом, я легла на кровать и мгновенно провалилась в сон. В нем я была Верой и молча убегала в ночи от преследователя. Снег под ногами оглушительно скрипел, страх сковывал движения. Кто-то очень страшный, без лица и без голоса, бежал следом. Я слышала тяжелое дыхание и скрип снега под его ногами. Воздух вязкий, двигаешься медленно, как ни старайся, будто стоишь на месте. Потом Вера остановилась. Шаги позади стихли. Она обернулась – и ее глазами я увидела саму себя, стоявшую по колено в снегу под тусклым светом из школьного окна. Я снова была пятнадцатилетней девочкой, босой, в накинутом на плечи пуховике. Вера шагнула ко мне, я шагнула сама к себе – и полетела вниз. Летела несколько секунд. Потом упала и проснулась.

Вскочила с кровати, выглянула в окно. Там бушевал настоящий тайфун. Во дворе женщина снимала с веревки сушившееся белье, теперь промокшее снова. Собирала и закидывала себе на плечо. Ветер вырвал наволочку у нее из рук, она отлетела и упала на тротуар прямо в лужу, а следом – еще полотенце. Следующий порыв ветра едва не сбил с ног саму женщину, но она схватилась за Т-образную стойку для белья и удержалась на ногах. Переждав порыв, сорвалась, побежала к тротуару, подняла из лужи наволочку и полотенце, закинула их на плечо поверх остальной кучи, потом торопливо зашла в Верин подъезд.

Я ходила из комнаты в комнату. Думала о Вере, и чувство вины начинало разъедать меня. Оно ошеломляюще быстро проникало внутрь, я зажмуривалась и гнала его прочь, повторяя: я не виновата, не виновата… И понимала, что это неправда. Я виновата так же, как многие другие. Как все, кто знал и ничего не сделал, как все, кто не знал и не заметил.

Я принялась звонить в Петербург – мужу, детям, свекру. Связь обрывалась, я звонила снова, и трубка шипела, как в тот день, когда с неба падали мертвые птицы. Я звонила отцу – гудков не было. Смотрела на непогоду, и вина снова начинала разъедать меня.

Так, в безостановочном хождении, я провела еще час.

– Шагомер зашкаливает, – сказал Сергей.

Я слышала его голос прямо здесь, в квартире. И подумала: ну все, совсем спятила, ушла из вчерашних видений прямиком в безумие и вернуться не могу. Ну, пусть так.

Вера больше не появлялась. Потихоньку я отошла от ужаса. Видения и сны забываются очень быстро: вот только что она сидела передо мной, живая, дышала, разговаривала, красила ногти и покрывало сохранило ее тепло. А спустя час призрак вспоминался сквозь дымку, нечетко, как на потертой видеокассете, которая вроде показывает изображение, а вроде и нет. Я бродила по комнатам, восстанавливала в памяти, как она сидела, как откидывала хвост на спину, – но с каждой минутой изображение блекло, терялись родинки на голых руках и ногах, голубоватые жилки под кожей, выбившиеся из хвоста красные волосинки. Я забывала, как вились ее локоны, и это было мучительно. Каждую секунду хотелось записать, но когда я начинала искать ручку с бумагой или хотя бы телефон, то отвлекалась от Веры, и ее образ стремительно таял. Мысли снова возвращались к ней: только бы не забыть, только бы не забыть, не потерять, пожалуйста, еще минуточку. Но вот картинки окончательно померкли, и я осталась одна – там, где пугающе реальным было все: голова изюбра с тусклыми глазами, сейф