Татьяна Устинова - С небес на землю Страница 53

И Маня не справится, несмотря на то что ей кажется, что нет ничего проще!..

Впрочем, Маня любит все упрощать.

По ее, по-Маниному, выходит нечто вроде всем известной формулы — делай, что должно, и будь, что будет, а на остальное наплевать. Хорошо говорить ей, девочке из семьи знаменитого авиаконструктора, всегда и во всем успешной и защищенной семьей, как броней!.. Ей-то никогда не плевали в лицо и не говорили, что она воровка, и не упрекали в том, что она присвоила чужой труд и чужой талант!..

Все же ему хватило чувства юмора и справедливости — даже среди ночи, почти в бреду! — не упрекать спящую Маню в излишнем жизнелюбии и не обижаться на нее всерьез. И за то, что спит, и за то, что верит в него так безоговорочно и твердо.

Лучше б не верила, ей-богу. Было бы легче. Соответствовать ожиданиям всегда мучительно.

Кажется, он все-таки заснул, пригревшись около нее, потому что она его разбудила.

Он резко сел посреди разгромленной постели, и у него потемнело в глазах.

За окнами было светло и празднично. Может, от того, что весна началась?..

— Вставай! — Она была свежая, умытая и тоже праздничная. — Сейчас придет машина.

Потянулась и поцеловала его. Он отстранился.

— Какая машина?..

— Черт ее знает. Должно быть, «Мерседес». А может, и нет. Какая тебе разница?

— Который час?..

— Без четверти десять.

— Без четверти десять чего?!

— Утра, болван! У тебя пресс-конференция в двенадцать.

— Я не поеду, — твердо сказал Алекс и опрокинулся обратно, в развал подушек. — Глупости. Зачем это нужно?..

Он точно знал, что поедет, и, кажется, Маня знала тоже.

— Как хочешь, — сказала она и пожала плечами. — Анна Иосифовна без тебя справится, и Катька не подведет. Ты уже все сделал, роман написал, а дальше как знают.

— Вот именно.

— Но все равно вставай. Я тебе ванну налила. Кипяток, как ты любишь! Царь велел себя раздеть, два раза перекрестился, бух в котел — и там сварился! Иди, а то остынет.

Ворча, как старый облезлый пес, он выбрался из постели, посмотрел с сожалением — почему нельзя в нее вернуться и провести там весь день?! — и поплелся в ванную.

Маня в самом деле налила ванну почти до краев. И добавила какой-то сладко пахнущей пены, похожей на безе. Ее облака перехлестнули через бортик, когда он сел в воду.

Он сел, закрыл глаза, поднял руку, облепленную пеной, похожую на лапу снеговика, зачем-то понюхал — пахло хорошо — и позвал:

— Ма-аня! Ма-ань!..

— А?..

— Я никуда не поеду.

— А?!

— Подойди ко мне.

Она не шла довольно долго. Он лежал в пене, закрыв глаза, и вспоминал, как первый раз попал в этот дом и думал, что здесь ему всегда будет просто.

С тех пор прошло много месяцев, и ему никогда не было просто. Зато всегда было хорошо. Так хорошо, что он — как писатель! — ни за что не решился бы описать это словами.

Не существовало и не могло существовать таких слов.

— Ты меня звал?

Он разлепил веки.

Маня Поливанова сидела на бортике старорежимной немыслимой ванны на львиных лапах, стоявшей совершенно нелепо посреди ванной комнаты и занимавшей очень много места. В руках у нее был серебряный поднос с ручками, а на подносе высокая запотевшая бутылка и два бокала.

— «Вдова Клико», — сообщила Маня и показала подбородком на бутылку, руки-то у нее были заняты. — Пушкин очень любил, Александр Сергеевич! В Михайловскую ссылку Иван Пущин привез ему несколько бутылочек именно «Вдовы», и они на троих с няней Ариной Родионовной распили…

Алекс сел так резко, как давеча в постели, и на каменный пол выплеснулось немного душистой и плотной пены, похожей на пирожное безе.

— Это шампанское, — зачем-то объяснила Маня Поливанова и пристроила серебряный поднос на край немыслимой ванны. — Для тебя. Черт с ней, с пресс-конференцией, но роман-то ты написал! И вот говорю тебе как читатель — это превосходный роман! Ничего лучшего я не читала давно, клянусь тебе!..

— Ты не можешь судить, — пробормотал он, не в силах оторвать взгляд от подноса. Никто и никогда не приносил ему шампанское в ванную! — Ты необъективна.

— Конечно, я могу судить! — И легкомысленная Маня махнула рукой. — Говорю тебе и как читатель, и как писатель, роман превосходный. И давай мы за это выпьем. За твой роман. За твой талант. За то, что ты лучше всех.

— Я не лучше! — заорал Алекс. Нужно же было как-то защищаться. — Тебе так кажется, потому что ты в меня влюблена!!!

— Ну, если б ты был идиотом и бездарью, — сказала Маня совершенно хладнокровно, — я бы в тебя не влюбилась. Это уж точно.

— То есть ты влюблена в автора «Запаха вечности» и «Очень странной истории», а не в меня?

Она сосредоточенно разливала ледяное вино в высокие юбилейные бокалы. Оно пенилось и переваливало через край, как безе из ванны.

— А что, — осведомилась она, разлив, — этот автор, в которого я влюблена, не ты?..

Алекс не нашелся что ответить.

Как раз потому, что автором был именно он.

— За тебя! — провозгласила Маня, подняв бокал. — За то, что ты лучший. За то, что с тобой так интересно. За талант, если на самом деле имеет смысл за него пить.

И они выпили залпом — Маня, сидящая на бортике, и Алекс в ванне.

— Я все равно не поеду, — сказал он, выдохнув. — И не уговаривай меня.

— Не буду я тебя уговаривать. Не езди.

Она налила еще по бокалу, чокнулась с ним, провозгласила:

— Ну, будем здоровы!.. — и стала сосредоточенно стаскивать майку, на которой белыми, слегка вытертыми буквами было написано «Divided we’ll stand».

Алекс эту майку обожал.

— Что ты делаешь? — глупо спросил он, когда она принялась за джинсы. Как будто непонятно, что она делает!

Царственным жестом голая Маня Поливанова протянула ему руку. Он сжал ее своей, горячей, мокрой и скользкой, и смотрел, не отрываясь.

Зрелище того стоило.

Маня переступила через высокий борт, величественно опустила себя в воду — пена беззвучно поднялась горой и закрыла от него все самое интересное.

Он облизнул внезапно пересохшие губы, и Маня, устроившаяся у него на коленях, потянулась за бокалом и подала ему.

Он принял бокал, не отводя от нее глаз.

— За тебя, — очень серьезно сказала она. — За то, что ты написал превосходную книгу. И мне ли не знать, как трудно она тебе далась!

— Легко, — выговорил он с усилием. — Я так давно ничего не писал, что писалось легко. Кроме того, мне было о чем рассказать.

— Ну да, — то ли согласилась, то ли не согласилась Маня. — Легко, конечно.

Она допила, перегнулась через край, поставила бокал на залитый пеной каменный пол и, вытянувшись, легла на Алекса. Прямо перед его носом оказались ее пунцовые щеки и близорукие восторженные глазищи, а под руками скользкие бока и груди, прижимавшиеся к нему, а где-то там дальше длинные ноги, которыми она время от времени взбрыкивала, как жеребенок.

Или как дельфиненок, раз уж они в воде?.. Или как русалка?.. Или у русалок хвосты, а не ноги?..

Он ничего не соображал. Совсем.

В голове шумело то ли от «Вдовы Клико», любимого напитка Пушкина Александра Сергеевича и его нянюшки Арины Родионовны, то ли от горячей воды.

Или от любви?..

Ладонями он с силой провел по Мане сверху вниз, куда только смог достать, и определил совершенно точно, что никакого хвоста нет, а есть гладкое и сильное женское тело, разгоряченное и ждущее — его.

Только его одного.

Маня потянулась повыше, кожа скользила по коже, и это было так остро, что он замычал тихонько — от отчаяния, от возбуждения, — и серьезно поцеловала его в губы. Потом сделала сильное движение, выпрямилась, закинула за голову руки, и он понял, что это — подарок.

Маня подарила ему себя этим утром.

Когда все закончилось, она упала на него, и растеклась по нему, и пристроила голову на грудь, хотя это было очень неудобно — вода немедленно попала ей в нос, она зафыркала, захрюкала и села, рассматривая его, как ему показалось, с изумлением.

Это изумление почему-то привело его в восторг, он взял ее за уши, притянул к себе и сказал то, что хотел сказать, — по-французски.

— Я ничего не поняла, — сообщила Маня, когда он замолчал. — Но это было красиво.

Они еще полежали, обнявшись, в почти пустой ванне, из которой только что расплескали всю воду, а потом она вдруг завопила, что он сейчас опоздает и все пропало!..

Тут они заспешили так, как будто на них надвигалось цунами и непременно нужно успеть забраться на самый высокий холм, и волна поднимается на горизонте, и неба уже нет, и непонятно, куда бежать, и в какой он стороне, этот самый высокий холм!

— Где мой портфель?

— На вешалке.

— А паспорт?

— Зачем тебе паспорт?.. Сначала рубашку надень, а потом пиджак! Не наоборот!

— Где мой паспорт?

— В портфеле.