Умереть не до конца - Питер Джеймс Страница 6

Из пепельницы посыпались окурки, и на полу образовалась дорожка из пепла. Затем Скунс вытряхнул из пачки «Кэмела» одну сигарету, закурил и, зажав ее в зубах, откинулся на комковатую подушку. Он глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри. Боже, какое наслаждение! На минуту мрак отступил. Сердце забилось сильнее. Энергичнее. Он постепенно оживал.

За окном, в офисе, начиналась привычная суета. Завыла и смолкла сирена. Мимо, поднимая облако пыли, прогремел автобус. Кто-то нетерпеливо гудел. Тарахтел мотоцикл. Скунс дотянулся до пульта, несколько раз с силой надавил на кнопку и включил телевизор. Чернокожая ведущая Триша – красотка, о которой он втайне мечтал, – беседовала с горько всхлипывающей женщиной: муж ее только что признался, что он гей. На табло под экраном появилось время: 10:36.

Рановато. Все еще спят. Никого из «коллег» пока что нет в офисе.

Еще одна машина с сиреной промчалась мимо. Скунс закашлялся от сигаретного дыма, вылез из кровати, осторожно перебрался через спящего ливерпульского ублюдка, чье имя он вспомнить не мог: этот тип притащился сюда со своим корешем ночью, накурился травы и выпил вместе с ним бутылку водки, которую кто-то из них подрезал в торгующей без лицензии лавке. Хотелось бы, чтобы они свалили, когда обнаружат, что тут не осталось ни жратвы, ни наркоты, ни бухла.

Открыв дверь холодильника, Скунс достал из него единственное, что там лежало, – теплую бутылку кока-колы – холодильник не работал с момента приобретения этого фургона. Скунс повернул крышку и услышал слабое шипение – напиток все равно оставался приятным на вкус. Магия.

Затем он склонился над кухонной раковиной, собрал в стопку грязные тарелки и картонные упаковки (Бетани выбросит, когда придет в следующий раз) и раздвинул занавески, оранжевые в крапинку. В лицо враждебно, как лазерный луч, ударил солнечный свет. Казалось, он сожжет Скунсу сетчатку.

Свет разбудил Эла, его хомяка. Несмотря на то что одна лапка зверька была в шине, он запрыгнул в колесо и побежал. Скунс проверил, хватает ли хомяку воды и корма. Вроде бы все в порядке. Потом надо будет убрать из клетки какашки. Это, наверное, было единственной обязанностью Скунса, больше ничего по дому ему делать не приходилось.

Он снова рывком задернул шторы. Выпив еще кока-колы, последний раз затянулся сигаретой, скурив все до фильтра, а затем потушил ее. Снова резко закашлялся – этот болезненный кашель не проходил у него уже несколько дней. Возможно, даже недель. Затем, внезапно почувствовав головокружение и осторожно опираясь сначала на раковину, а затем на край кухонного стула, добрался до своей большой кровати и лег на нее. Дневные шумы окружали Скунса. Это были хорошо знакомые ему звуки, ритмы, голоса и сердцебиение его города. Места, где он родился и где, без сомнения, однажды умрет.

Он не был нужен этому городу. Городу с магазинами, полными вещей, которые Скунс никогда не мог себе позволить, с искусством и культурой, которые были гораздо выше его понимания, с яхтами, гольф-клубами и бюро путешествий, с риелторами и адвокатами, приезжими туристами, делегатами конференций и полицейскими. Скунс всегда рассматривал все это лишь как возможности для выживания. Для него не имело никакого значения, кто были эти люди. «Они и я».

У них имелись вещи. Вещи можно обратить в наличные.

А деньги позволят ему прожить еще двадцать четыре часа.

Двадцать фунтов от продажи телефона можно потратить на пакет желтого или белого – героина или крэка, в зависимости от того, что удастся купить. Еще пять фунтов, если он их получит, можно пустить на еду, напитки, сигареты. Плюс к этой сумме добавится еще то, что ему удастся сегодня украсть.

7

Все обещало, что сегодняшний день станет совершенством – идеальным летним днем, какие в Англии выпадают очень редко. Даже на вершинах даунских холмов не было и намека на ветерок. К десяти сорока пяти утра солнце уже высушило большую часть росы с роскошных газонов и полей гольф-клуба «Северный Брайтон», оставив землю сухой и твердой, а воздух – напоенным запахом свежескошенной травы и денег. Солнце припекало так, что казалось, жар можно чуть ли не соскребать с кожи.

Автомобильная стоянка сверкала дорогим металлом, и единственными звуками здесь, если не считать прерывистого карканья неисправной сигнализации, были жужжание насекомых, звуки удара титановых клюшек по покрытым ямками пластиковым мячам, гудение электрических тележек, резко прерванные звонки мобильных телефонов и сдавленные ругательства, периодически извергаемые кем-нибудь из игроков после особенно неудачного удара.

С такой высоты казалось, что ты стоишь практически на вершине мира. На юге открывался вид на весь Брайтон-энд-Хов: крыши домов, скопление высоток вокруг брайтонской части побережья, одинокая труба Шорхемской электростанции и далеко впереди – обычно серые воды Ла-Манша, сегодня казавшиеся синими, как Средиземное море.

Дальше на юго-западе можно было рассмотреть изящный силуэт приморского курортного городка Уэртинга, который растворялся в туманной дали вместе с его многочисленными пожилыми жителями. На севере, перемежающийся только несколькими опорами высоковольтной линии электропередач, простирался Даунленд, с зелеными лугами, на которых, словно фигурки на огромной игровой доске, возвышались стога недавно скошенной травы, и полями пшеницы, где сновали туда-сюда комбайны, выглядевшие сверху маленькими, как игрушечные машинки.

Но большинство сегодняшних участников турнира по гольфу видели все эти пейзажи так часто, что едва замечали их. Среди игроков были представители профессиональной и деловой элиты Брайтон-энд-Хова (включая тех, кто хотел ощущать себя таковой), немало дам, для кого гольф стал в жизни точкой опоры, а также многочисленные, в основном выглядевшие потерянными, пенсионеры, которые, казалось, чуть ли не жили здесь.

Стоявший на девятой лунке Бишоп, потея, как и все остальные, сосредоточил все свое внимание на блестящем белом мяче, который он только что поставил на метку. Игрок согнул колени, покачивая бедрами, и сжимал рукоять своей клюшки, готовясь к пробному удару. Он всегда позволял себе только один пробный – это был вопрос дисциплины. А Бишоп свято верил в соблюдение дисциплины. Стараясь отвлечься от жужжания шмеля, он нахмурился, разглядывая божью коровку, которая внезапно приземлилась прямо перед ним на поле для гольфа. Словно бы вознамерившись отдохнуть, она сложила крылышки, прикрыв их надкрыльями.

Мать однажды рассказывала ему что-то про божьих коровок, и Бишоп сейчас пытался вспомнить, что именно. Вроде как существовала какая-то примета, якобы они приносят удачу или деньги, но он никогда не был суеверным – ну, если только совсем чуть-чуть, как любой человек. Сознавая, что трое его партнеров ждут своей очереди, а игроки