Игра и грани - Марина Серова Страница 37

Передо мной открылся довольно узкий коридор, вдоль которого на приличном расстоянии друг от друга располагались кабинеты. Судя по ширине дверных проемов, они были достаточно просторными. Морозов был прав: ни на одной двери пока не было табличек, поэтому угадать, в каком именно кабинете он меня ждет, не представлялось возможным. В конце коридора, с обеих сторон, друг напротив друга, находились два больших панорамных окна, заливая пространство дневным светом.

Я решила двигаться налево. По пути мне встретились лишь таблички с указателями на туалеты и пожарную лестницу. Все остальные двери оставались загадочно неопознанными. Я прошла по коридору туда-обратно дважды, скорее для того, чтобы привыкнуть к пространству и сориентироваться, нежели в активных поисках кабинета Морозова. Параллельно я продолжала мысленно составлять внутреннюю карту инженерных решений «Факела». Поскольку я находилась в очень узком коридоре, а здание в основе своей было все-таки квадратным и массивным, я понимала, что где-то здесь должен быть еще один проход — в более широкую парадную часть третьего этажа, где, вероятно, располагались демонстрационные залы и конференц-залы. Но в данный момент все эти ответвления были скрыты от меня и лабиринт служебных помещений упорно не желал раскрывать свои секреты.

Наконец я устала скитаться туда-сюда по безмолвному коридору. Никаких посторонних звуков — шагов, приглушенных голосов, скрипа дверей — я не услышала, и ничто не могло навести меня на мысль о том, где именно засел Морозов.

И вдруг метрах в пятидесяти я услышала шорох, затем шум двигаемой мебели, будто кто-то резко встал, задев стул. А потом — сдавленный, яростный мужской голос за одной из дверей: «Ты совсем рехнулась?!»

И следом — тишина. Глубокая, мгновенно наступившая, словно мне все показалось. Я собралась пойти на звук, сделать шаг в ту сторону, но в этот момент дверь прямо рядом со мной бесшумно и медленно отворилась наружу. На пороге стоял Морозов.

Будь он менее корректным или более резким, он наверняка снес бы меня с ног. Но он открыл ее очень аккуратно, за что я мысленно возблагодарила его.

— Здравствуйте, Татьяна, — раздался его спокойный голос.

Он жестом, одновременно и вежливым, и деловым, пригласил меня войти. А я внутренне, с некоторым удовлетворением, отметила очередную галочку в пользу своей интуиции — инстинктивно я остановилась именно рядом с его кабинетом. И, как выяснилось, недалеко от источника внезапно оборвавшейся ссоры.

Его кабинет оказался просторным и очень светлым за счет огромного окна во всю стену, выходившего, как я поняла, на тренировочные поля. Воздух был наполнен тонким ароматом дорогой древесины и старой кожи. Прямо напротив входа стоял массивный письменный стол, выполненный из темного дерева, его полированная столешница поблескивала в солнечных лучах. Слева от стола располагался стеклянный стеллаж, за которым хранились многочисленные футбольные кубки, медали и выцветшие от времени грамоты в рамках. Глядя на эту коллекцию, я подумала, что Морозов в прошлом, несомненно, был футболистом и, вероятнее всего, это его личные награды. При этом я не увидела ни одной фотографии — ни семейной, ни командной.

Пол был застелен толстым ковром темно-синего цвета, который не только приглушал любой звук, но и придавал помещению ощущение камерности и уединения. Мягкий ворс практически полностью поглощал мои шаги.

Морозов молча вернулся за свой стол и опустился в массивное кожаное кресло. Я последовала его примеру и устроилась в таком же кресле напротив, чувствуя, как тону в его мягкой глубине.

— У меня сразу несколько вопросов, — начала я без предисловий, сразу переходя к сути.

— Слушаю, — ответил Алексей. На его лице не было улыбки, но выражение казалось открытым и расположившимся к диалогу.

— Я хочу еще раз узнать у вас, не знакомы ли вы с Ольгой Воробьевой?

— Нет, нет, Татьяна, — ответил он, и его веки на мгновение опустились, словно ему было неприятно или даже болезненно вновь возвращаться к этой теме. — Я уже говорил, это имя мне ничего не говорит.

— Мне нужно, чтобы вы были совершенно честны со мной, Алексей, — вкрадчиво, но настойчиво проговорила я. — Я кое-что выяснила о ней и о месте, где она работала.

— Мне правда ни о чем не говорит это имя, — он выдохнул, и в его голосе послышалась легкая усталость, возможно, даже раздражение. — Может быть, фотография…

Я тут же открыла свой телефон, пролистала папку с материалами по делу и нашла снимок Ольги Воробьевой — стандартное фото на пропуск, добытое из банковской базы. Протянула ему телефон.

На этот раз Морозов заметно изменился в лице. Не то чтобы его озарила вспышка узнавания или шока, нет. Но его черты напряглись, он слегка нахмурился, вглядываясь в экран.

— Да, это лицо… мне знакомо. По-моему… — сказал он, как мне опять-таки показалось, искренне.

— Она работала операционистом в «Волжском кредитном банке», — подсказала я.

— Точно! — выпалил Морозов, будто ловя ниточку воспоминания. — «Факел» много сделок проводит через ВКБ. Через этот банк проходят платежи многих наших подрядчиков.

— Это я уже знаю, — парировала я. — Меня интересуют конкретно Ольга Воробьева и вы.

Морозов сделал какое-то странное, растерянное выражение лица, которое в иной ситуации могло бы показаться даже комичным.

— Честно, Татьяна, я ничего про нее не знаю, не помню. Может быть, когда-нибудь она даже была приглашена на парочку наших общих с Гриневым вечеринок. Я не удивлюсь, если это так. Мы периодически их устраиваем для партнеров, подрядчиков. Могли и ее пригласить, может, я там ее мельком и видел. «Факел» ведь не единственное наше совместное деяние. Конечно, в честь самого клуба еще никаких приемов не было. Но надеюсь, что устроим в ближайшие выходные, после первого успешного матча.

— У вас с ней что-нибудь было? — резко перебила я его пространные объяснения.

— В каком смысле? — он искренне, казалось, не понял.

— У вас был с ней роман? — спросила я прямо, мысленно примеряя к нему образ владельца темного внедорожника, который, по словам коллеги, забирал Ольгу с работы. Того самого внедорожника, что теперь ржавел на штрафстоянке.

— Нет, Татьяна, — ответил он, и его голос стал тише, в нем послышались нотки печали. — С тех пор как я овдовел, я… — Он замялся, подбирая слова. — Я решил…

— Я понимаю, что вам больно говорить на такие темы, Алексей, — произнесла я, намеренно смягчив интонацию, но сохраняя в голосе стальную нить настойчивости. Я внимательно следила за малейшим изменением в его позе, за движением глаз. — Но это действительно очень важно. У вас точно ничего не было с