Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон Страница 31

Возле кирхи начал собираться народ. Ханс Веролайнен ещё дышал и даже ворочал головой, но было видно – не жилец. Изо рта, носа, ушей текла кровь. Он не мог пошевелить руками и ногами.

Бургомистр юстиции сразу выхватил Ингмара и сына плотника, а Клаус Хайнц стоял рядом и внимательно слушал. Кто где был? Кто что видел? Кто что делал?

На колокольне работали сам плотник и Ингмар, которому как искусному резчику была оказана честь украсить город. Они выровняли и закрепили крест в гнезде на крыше. Веролайнен собрался спуститься в колокольню, чтобы высверлить два отверстия и вбить железные шкворни для окончательной установки. Он полез и сорвался.

Ингмар только и успел дотянуться до него кончиками пальцев. Всё произошло очень быстро. Плотник соскользнул по крутому скату и полетел спиной вниз. На земле никто не встрепенулся, так было неожиданно. Сначала шлёпнулось тело, а только потом мужики задрали головы.

А потом опять посмотрели вниз.

Бургомистр Пипер стал распоряжаться. Мужики принесли две жердины. Набросали палок поперёк, и на этих носилках оттащили Ханса в лазарет.

Городской дом милосердия находился за портовыми складами на Выборгской улице у Нотебургской дороги, чтобы принимать моряков, бродяг (зимой случались поморозившиеся), купцов с работниками, финнов и тех бюргеров, кто не имел возможности лечиться у себя дома. Приют святого Лазаря представлял собою холодную избу со шведским очагом вместо печи: кирпичный квадрат и кирпичный угол из пары стенок, в которые были вмурованы крючья – вешать на пруте котёл. Не столько готовить, сколько греться. Вдоль стен – топчаны с соломенными тюфяками. На полках – чистая ветошь, в корзине – корпия. Висели на колышках пучки душистых трав, облепленных закопчённой паутиною. На большом столе – стопка глиняных мисок. У дальней стены – кованый светец с корытцем: лазарет освещали лучиною после того, как страждущие украли оловянную лампу. Чернели в красном углу образки Спасителя, Богоматери и Николая Угодника без окладов. Всё здесь было предуготовлено, чтобы отойти в мир иной евангелисту, православному, моряку и даже вору. Перед городским врачом Ниена все они были равны.

Инструментарий лекаря хранился у него дома, напротив лазарета, но не рядом с ним и за хорошей оградой. Оттуда он ходил по вызову к бюргерам, имеющим средства оплатить лекарства и заботу врача. При доме же его жил горбун, который присматривал за больными, носил в лазарет воду и дрова, а также готовил кашу по надобности.

– Зовите священника, – сказал врач, быстро осмотрев Веролайнена. – Помочь ему может только отпущение грехов.

К этому времени плотник очухался настолько, что смог негромко стонать. Он был в сознании и даже осознанно шевелил губами – пытался говорить. Сын его наклонял ухо, но тщетно. Из уст Ханса вылетал едва различимый лепет.

– Ступайте, ступайте, – гнал их доктор. – Не терзайте несчастного. Дайте ему отойти спокойно. Сын может остаться.

Веролайнен-младший, однако же, закивал в ответ на слова отца, которые сумел разобрать.

– Да, да, – из глаз его покатились слёзы, он выпрямился и сказал мужикам твёрдым голосом: – Идёмте. Мы должны доделать работу и получить за неё плату. Это последняя воля моего отца.

И никто не мог возразить против желания умирающего мастера, который был человеком долга. К тому же ветер мог бы перекосить крест, несмотря на вбитые клинья, и работу пришлось бы переделывать своими руками без мастера.

– Руп, согрей воду, – приказал врач горбуну. – Мы должны обмыть его до покаяния, а то он обделался.

Подслушивающий возле дверей бобыль недовольно заворчал, но проворно заковылял и громко застучал в сенях кадками, а мужики поспешно потянулись на выход.

Пропустив вперёд бургомистра Пипера, торопившегося вернуться в ратушу вместе с королевским фогтом, Карл-Фридер Грюббе и Клаус Хайнц изрядно приотстали от них.

– Многовато бед стало в городе, Калле, – тихо сказал старший письмоводитель, опираясь на трость сильнее обыкновенного.

Юстиц-бургомистр двигался, как деревянный, в глубокой задумчивости, словно боясь позволить себе лишнего. Он перебирал в голове людей и их ему известные отношения, сочетал характеры и отбрасывал невероятные последствия. Он сомневался.

– Это не может быть один человек, – буркнул наконец Грюббе. – Нет.

Зов крови кротких и невинных

Малисон пробудился, как начал привыкать: толстая тёплая женщина под рукой и больше никого в доме.

Чего он вожделел с той поры, как нанял Аннелису.

Он подумал, что давно был готов обменять. И, наверное, приняв готовность, он предал жену в сердце своём и, согрешив, таким образом заключил сделку с Сатаной.

Сделка с дьяволом оказалась вельми прельстива и угожа всему естеству. И, раскаиваясь за своё грешное естество, Малисон поднялся, долил масла в иссякающую лампаду и стал молиться Богу.

– Ты чего, голубь? – Аннелиса подняла голову от подушки. – Чего сокрушаешься? Из-за плотника? Так он не наш.

– Я – зло, – пробормотал Малисон. – И зло вокруг меня.

Он продолжил быстро шёпотом молиться. Аннелиса не мешала более и закрыла глаза.

После он оделся и вышел во двор. Было свежо, и только. Солнца нет. Серый рассвет. Мокрые улицы. Чёрные избы. Ночные заморозки ещё не пришли.

Купец оросил навозную кучу. Напоил скотину и выгнал её в стадо, которое по Выборгской улице вёл мимо ворот пастух.

Продолжая безмолвно сокрушаться, долго выгребал погаными граблями из хлева прибавление к куче. Набросал свежего сена.

День с самого начала не задался, и не понять было, почему. Казалось, всё меняется, но к добру или к худу?

Вчера, возвратясь в лавку, когда всё закончилось, Малисон подвёл вечерний итог и обнаружил, что Анне-лиса с успехом наторговала. Прибыль была выше, чем в обычный день. Аннелиса записывала по-фински корявыми буквами, но прилежно. Брали много табаку и дорогого вина, а также почему-то верёвки. Хитрая работница могла уговорить потратиться на какое-нибудь ненужное, внушив ложную надежду, что оно рано или поздно пригодится. Купец решил за ней понаблюдать, посидев в лавке вместе, а пока остался доволен.

Малисон взглядом рачительного хозяина осмотрел грабли и нашёл пару зубцов сломанными, а третий надтреснутым и готовым вскоре отломиться. Он заглянул в сарай. Там стояли возле поленницы разномастные палки, из которых удобно было выстругать новые зубья. Проверил висевший на поясе пуукко. Ноготь застревал на лезвии – значит, не затупилось.

Малисон шарил взглядом, выбирая подходящий прут, и тут заметил, что всё время стояло рядом. Но на что давно перестал обращать внимание, поскольку привык и не считал нужным.

Он сунул пуукко в ножны, опустился на корточки и подтянул к себе стоян. Это была