Ловкачи - Александр Дмитриевич Апраксин Страница 42

понадобилась шикарная наемная карета. Зато он был награжден несомненным выражением удовольствия на лице Сомжицкой, едва она увидела роскошный экипаж. За ужином она даже попросила прислать ей на другой день, в часы модного катанья, эту же карету, и, таким образом, принесены были на алтарь легких любовных приключений первые более или менее крупные жертвы, которым отныне, конечно, суждено было разрастаться с каждым днем.

Но зато в Уяздовской аллее и в Лазенковском парке при встрече с каретою, в которой грациозно улыбалась и природе, и всем встречным миловидная Бронча Сомжицка, шикарные представители варшавского общества уже знали, что счастливое при ней положение занял теперь приезжий из Москвы молодой русский барин, живущий в «Европейской гостинице», по фамилии Хмуров.

– Что, он богат? – спрашивали друг друга здесь, как и в прочих местах мира сего.

– Говорят, очень! – отвечали иные.

– А кто его знает, – говорили другие. – Бесспорно только одно, что он деньги тратит…

– И даже умеет их тратить…

– Ну, на это небольшое еще нужно уменье! – заметил кто-то не без зависти.

– Не говорите, – поправил его другой. – Проживать деньги с шиком тоже не всякому дано.

– Первое условие для проживания денег, – заметил глубокомысленно еще кто-то, – заключается в очень простой вещи.

– А например?

– Надо иметь их.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ни более ни менее как то именно, что я и сказал. Если Хмуров проживает деньги, значит, они у него имеются.

– Да, но сколько?

– Это вопрос другой. Не считал.

Все засмеялись не столько даже ответу, сколько интонации, с которой он был дан.

Между тем сам Хмуров примечал, что на него все больше и больше обращается внимание общества и что ему удалось в короткое время стать на первый план. Часто теперь подходили к группе, в которой он стоял, с просьбой познакомить с ним такие лица, что польщенное тщеславие его еще более раздувалось.

Зато деньги летели с неимоверной быстротой. Если сперва он сдерживался, то теперь словно плотину прорвало – и каждый день ему обходился во сто целковых.

Но он не унывал!

Кругом, в гостинице все раболепствовало, и, по-видимому, во всем доме его считали за первого постояльца. Общество располагалось к нему все больше, и все выказывали самую искреннюю радость при встрече с ним. Бронча Сомжицка, которую он уже называл коротко одним именем Брончи, вполне соответствовала именно тому типу шикарной, задорной и вечно оставляющей еще чего-то желать варшавянки, о котором он мечтал. А в конце концов он присматривался к окружающему и уже решал, что, в случае недохвата денег, в Варшаве, тем более заняв столь выгодное положение, как он, не пропадешь.

В особенности ухаживал за ним, насколько позволяли и различие положений, и все остальные условия, фактор отеля.

Тип прежнего фактора, когда-то дивно описанный Чужбинским, а потом даже и Всеволодом Крестовским, давно изменился, по крайней мере в крупных центрах Царства Польского, и факторы с пейсами да в лоснящихся лапсердаках встречаются теперь разве только еще в маленьких местечках.

Но самое, так сказать, амплуа сохранилось во всей своей неприкосновенности и при таком выдающемся учреждении, какова издревле славящаяся в Варшаве «Европейская гостиница», состояло даже несколько лиц в этой должности.

Впрочем, в основе своей фактор не что иное, как наш комиссионер, и только гениальная изворотливость, ловкость, умение из всего извлечь пользу и из всякого положения вывернуться могли сделать из еврея-фактора совершенно самостоятельного, безусловно полезного и в высшей степени интересного субъекта.

Каждый день, по нескольку раз, Хмуров встречал то в коридорах отеля, то по преимуществу внизу, в швейцарской, все одно и то же лицо.

То был человек неопределенных лет, скорее старый, нежели молодой, одетый в коричневое пальто с бархатным воротником, в темное нижнее одеяние и всегда снимавший с особенною поспешностью свой несколько потертый котелок с головы, едва хоть издали показывался Иван Александрович.

Хмуров им не мог особенно интересоваться да по привычке своей к жизни в гостиницах решил, что это должен быть комиссионер.

Однажды ему понадобилось послать записку. Он позвонил, и на его требование прислать к нему в номер посыльного был откомандирован к его услугам этот самый субъект в темно-коричневом пальто и с котелком в руках.

– Вы комиссионер? – спросил его Хмуров, удивляясь подобострастию, выразившемуся на его лице.

– Я фактор, ваше превосходительство…

– Почему вы называете меня «вашим превосходительством»? Я совсем не генерал.

– Но бардзо пшепрошем, ежели таперечки такий ясновельможний пан, – заговорил себе в оправдание услужливый фактор.

– Ну, хорошо, – перебил его Хмуров, в сущности против величания ничего не имевший. – А вас как зовут?

– Меня зовут, ваше превосходительство, Леберлех, а по имени Мойше, Мойше Леберлех.

– Вот и прекрасно, Леберлех, – сказал Хмуров, не в силах удержать улыбки. – Можете вы мне по этому адресу снести записку панне Брониславе Сомжицкой?

– Панне Брониславе Сомжицкой? – переспросил фактор, сделав такое лицо, будто он ослеплен от солнечного блеска. – То велька артистка, то наша наиперша танцовчичка в балету…

И он распространился о том, что он все может: и денег достать, и бриллиантов на подарок для пани Брониславы Сомжицкой, и все, все.

Хмуров приказал ему идти, но сам подумал: «Это будет мне человек полезный!..»

XXII. Фактор Леберлех

Иван Александрович Хмуров, сообразив, какую огромную пользу ему может оказать фактор Леберлех, с этого же дня, не теряя дорогого времени, принялся за подготовление почвы, как сам он это называл.

Леберлех вернулся с ответом от панны Брониславы Сомжицкой и, стоя у двери, считал нужным улыбаться с видом некоторой игривости и даже шаловливости на своем морщинистом лице.

– Ну, вот тебе, Леберлех, целковый на чай! – сказал Хмуров весело, отдавая ему рублевку и почему-то считая более шикарным говорить фактору «ты».

Еврей схватил деньги и, припав к плечу ясновельможного пана, запечатлел на нем поцелуй.

– Что ты, что ты? – даже опешил Иван Александрович. – Если ты вообще будешь мне служить как следует, я всегда сумею тебя наградить. Ты давно состоишь комиссионером при здешней гостинице?

– А давно, ясний пан, – ответил Леберлех, снова отходя к двери.

– И ты хорошо знаешь Варшаву, то есть все дела, условия жизни и так далее?

Еврей выразил на лице своем некоторую гордость.

– Спросите Леберлеха, – сказал он, – про какого угодно вам гешефту, он все знает.

– Вот как!

– И какой же, пожвольте, пожалуйста, ясний пане, ми могли бы быть фактор, ежели теперички ничего бы не знали!

– А деньги любишь наживать?

– Деньги? – переспросил нараспев Леберлех. – Ясний вельможный пан ражве не любит деньги? А я мыслям же, ясний вельможный пан тоже любит деньги!

– С