Киксильвер - Дин Кунц Страница 4

Он отложил брошь-скарабея и лупу, чтобы рассмотреть мою монету.

— Где ты это взял?

Я рассказал ему версию правды без прямой лжи, умолчав о тарантуле, потому что не хотел, чтобы он сообщил Шароне, как меня отпугнул всего лишь паук.

— Она хоть что-то стоит?

— В рознице, у коллекционера, за неё дали бы сорок тысяч долларов — может, на пару тысяч меньше.

Я остолбенел. Я надеялся максимум на сотню баксов.

— Ёлки-палки, пудинг да пироги! — выпалил я; в приюте так говорили, чтобы не выругаться грубее в присутствии монахинь. — Пожалуй, мне надо выяснить, кому она принадлежит.

Джулиус нахмурился.

— Принадлежит? Судя по тому, что ты мне рассказал, она принадлежит тебе. Не похоже, чтобы кто-то из тех, кто когда-то владел этим рестораном, ещё жив. И потом, если я правильно помню твою статью для журнала, всё это имущество в итоге признали аварийным и изъяли в соответствии с законами о публичном достоянии.

— Тогда это собственность округа. Или Вашингтона. Наверняка предусмотрено вознаграждение нашедшему.

Я всё это время стоял у стола. Теперь Джулиус указал на стул и сказал:

— Садись. У тебя голова кружится.

Я сказал, что чувствую себя прекрасно, но он велел мне сесть ещё раз — на этот раз более суровым тоном, чем я когда-либо от него слышал.

— Что правительство сделает с сорока тысячами долларов? Купит дозатор жидкого мыла в один из сенатских туалетов? Проложит ещё два фута рельсов для поезда в никуда? Послушай, сынок: будь ты кто-то другой, я бы предложил двадцать шесть тысяч, может, на волосок больше. Но я почти уверен, что через месяц смогу продать это коллекционеру почти за ту сумму, что назвал, — так что я рискну сильнее и поднимусь до тридцати тысяч. Ты молод, ты беден — это благословение; поблагодари Бога и живи дальше.

Может, я был слишком наивен себе во вред, а может, не хотел, чтобы он счёл меня вот настолько молодым — то есть слишком молодым для Шароны, если она вдруг в меня влюбится. Какова бы ни была эта нелепая логика, я сказал:

— Я не такой уж молодой, правда. У меня хорошая работа, своя квартира. У меня есть перспективы.

— Сынок, если ты не молодой, значит, я старше смерти.

Он наклонился вперёд в кресле, удерживая монету между большим и указательным пальцами.

— Скажи, что берёшь деньги, или я подброшу. Если подброшу и выпадет орёл — смою монету в унитаз. А если выпадет решка — тоже смою в унитаз.

— Ты шутишь.

— Проверь.

— Да что это за выбор такой?

Он поднялся.

— Единственный, который я тебе предлагаю. Я не собираюсь участвовать в твоём безрассудном помешательстве. И если ты думаешь, что я слишком стар, чтобы не дать тебе отнять это у меня прежде, чем я успею смыть, — тебе лучше надеть железную защиту паха и приготовиться к другим травмам.

Если оглянуться назад, думаю, сама мысль о тридцати тысячах долларов внезапно меня напугала. Я пришёл в этот мир с пустыми руками и восемнадцать лет жил за счёт приюта. Даже с работой в Arizona! у меня никогда не было денег настолько много, чтобы я боялся их потерять. Я не хотел оказаться дураком, который растратит тридцать тысяч, потому что тогда меня спишет не только Шарона — меня спишет любая женщина с мозгами.

Поэтому я взял тридцать тысяч. Джулиус заплатил двадцать девять тысяч чеком и дал тысячу наличными, чтобы я мог сразу же заменить лысую резину на своей развалюхе Toyota и даже отметить немного. Я пошёл прямо в банк и внёс деньги на счёт.

Поскольку мой банк был тем же, что у Джулиуса, они позвонили ему для подтверждения и уже на следующий день сделали сумму доступной — в субботу, которая к тому времени стала для меня лучшим днём недели.

На следующее утро, после душа и миски Cap’n Crunch, меня снова схватил тот самый странный магнетизм, который тянул меня к перекрёстку-призраку. На этот раз меня потянуло в банк — снять четыре тысячи долларов сотнями и двадцатками. Я не потратил из них ни доллара. Я принёс деньги домой, запечатал в маленький пакетик с застёжкой «зиплок» и сунул под подушку единственного кресла.

Я вспомнил, как читал статью о времени, когда банки разорялись, и решил, что просто параною из-за страха потерять внезапно обретённое богатство.

В понедельник, во время обеденного перерыва, я снова пришёл в банк, снял ещё две тысячи и положил в пакетик. Когда во вторник я снял ещё три тысячи, а в среду ещё три, я начал пугать сам себя. Нет, мне не казалось, что я теряю контроль. Скорее я чувствовал, что готовлюсь не к краху банка, а к чему-то большему; что каким-то образом я знал: беда приближается — так же, как я знал, где найду золотую монету.

В четверг я встревожил себя ещё сильнее тем, что не смог противостоять желанию купить небольшой чемодан и набить его двумя сменами одежды и туалетными принадлежностями. Я положил чемодан в багажник и оставил машину в зоне долгосрочной стоянки в центре, заплатив за неделю вперёд наличными.

Я также снял в банке ещё четыре тысячи — там, должно быть, уже решили, что я либо стал патологическим игроком, либо попал под каблук золотокопательницы.

В пятницу утром, когда я пришёл на работу, два пакета «зиплок», в каждом по восемь тысяч долларов, были примотаны к моей голой груди клейкой лентой. Я надел свободную рубашку, чтобы не было похоже, будто у меня начали расти груди.

К этому времени я уже не был уверен в собственной вменяемости. Прошла неделя с тех пор, как я получил эти деньги и как начал готовиться стать беглецом. То, что интуиция заставляла меня готовиться, ещё не означало, что ей можно доверять. Большинство людей, которых тянет делать странные вещи, на деле были ненормальными — как белка на метамфетамине. Мне пришлось спросить себя: не иррационален ли мой страх и не родился ли он из чувства вины оттого, что я продал монету, которая мне не принадлежала. Монахини воспитали во мне все «нельзя» — самым добрым, но самым настойчивым образом — за восемнадцать лет. Было вполне разумно предположить, что избыток морального внушения сделал меня настолько чувствительным к проступкам, что я бы мучился совестью даже из-за десятицентовика, найденного на улице. Значит, угроза