Здесь покоится Дэниел Тейт - Террилл Кристин Страница 61

Но со стороны мы все выглядели просто идеально. Когда Миа рассказывала свою сказку, улыбки казались такими искренними. Когда Лекс ласково подмигивала мне, передавая рис, в груди у меня разливалось совсем настоящее тепло. Как это все может казаться таким настоящим, если держится на сплошном вранье?

Я внимательно всматривался в Джессику. Вдруг, ни с того ни с сего, у меня возникла мысль. Перед ней вместо обычного бокала вина стояла газированная вода. Почему я поверил ей, что это она убила Дэнни? В первый раз я задал себе этот вопрос и теперь сам себе удивлялся. С того дня, как я переступил порог этого дома, Джессика только и делала, что врала, а тут я вдруг поверил ей безоговорочно? Как я мог быть таким идиотом? Может быть, она по-прежнему выгораживает настоящего убийцу своего сына – другого сына, того, которого еще может спасти, того, у которого за спиной криминальное прошлое, а впереди блестящее будущее. Разве не это она делала с тех самых пор, как я появился здесь? Защищала убийцу Дэнни, притворяясь, что верит в мою игру? Может быть, ее признание тоже только маска.

– Все в порядке? – тихо спросила меня Лекс, пока Патрик рассказывал о каком-то сегодняшнем случае на работе.

Я кивнул.

Она улыбнулась, нашла мою руку под столом и ласково сжала. От этого прикосновения у меня все внутри перевернулось. Потому что все это было вранье и потому что страшно, так страшно было думать о том дне, когда я все это потеряю.

Сразу после ужина я сбежал в комнату Дэнни и дрожащими руками запер за собой дверь. Мне так хотелось, чтобы все это было настоящим. Эта дурацкая фальшивая семья. Я хотел, чтобы она была настоящей, хотел быть частью ее, больше всего на свете хотел, и это было невыносимо.

Перед глазами вставала Джессика, улыбающаяся мне за столиком в «Melisse», и тут же, стоило моргнуть, – смятая дымящаяся машина, врезавшаяся в декоративную кадку у подъездной дорожки, а потом она же – сталкивающаяся с красно-золотым велосипедом, а потом – с телом мальчика. Я зажал глаза ладонями. Увидел, как рука Патрика стискивает рычаг передач, когда он везет нас кататься по тихоокеанскому шоссе, а потом – как его кулак врезается в чье-то лицо. Может быть, в лицо Дэнни. Маленького мальчика, который ничем такого не заслужил. Мальчика, которого уже били раньше столько раз, что он привык вздрагивать от любого громкого голоса. Мальчика, который прятался в чулане и кусал губы, чтобы не расплакаться, потому что знал – от слез будет только хуже…

Меня всего трясло. Руки покрылись гусиной кожей. Как же мне вечно холодно в этом проклятом доме, с этими гадскими кондиционерами. Я же вырос в снегах, холод уже и без того въелся мне в кровь и в кости. Даже и не помню, когда мне было тепло.

В дверь постучали.

– Это я, – сказал Николас. – Открой.

– Уходи, – сказал я.

– Открой дверь!

Я открыл.

– Все в порядке? – спросил Николас. – Ты что-то так неожиданно сбежал.

– В порядке.

– Ну тогда впусти меня, – сказал он и протиснулся мимо меня в комнату, – а то я что-то уже психую немного, а поговорить об этом не с кем, кроме тебя.

Психовал он, должно быть, не немного, раз уж решил поговорить со мной. Он подошел к окошку, потом к столу, потом к кровати – как будто потерял что-то и не мог вспомнить, где искать.

– Странный был ужин, правда? – сказал он. – Все такие милые и в кои-то веки собрались все вместе, а я сижу и думаю только об одном – что они все врут и что кто-то из них убил моего брата. Я прямо как завороженный засмотрелся, как Патрик курицу режет, и почему-то вспомнилось, как папа возил нас на природу с палатками, и Патрик с Дэнни несколько часов возились, строили плот, чтобы пустить вниз по реке, а я так хотел строить с ними и боялся, что они об этом догадаются. – Он сел на кровать Дэнни и запустил пальцы в волосы. – Может быть, ты был прав тогда. Может быть, я не хочу знать, что случилось на самом деле.

Я сидел по-турецки на полу и смотрел на него. Вот он, шанс. Николас всегда такой спокойный, такой уверенный, ничуть не похожий на этого взвинченного мальчишку, что сидел сейчас на кровати. Сейчас, когда у него все защитные стены рухнули, я сумею убедить его в чем угодно – не доискиваться до правды о судьбе Дэнни или, наоборот, начать искать с удвоенной силой. Лишь бы это помогло мне задержаться здесь подольше – знать бы только, какой из двух подходов лучше сработает.

Но я как-то… слишком устал. Мне до смерти надоели эти игры и то, что вокруг ничего настоящего, не на что даже опереться. Надоело ждать, что вот-вот откроется правда, и я потеряю все, хотя терял-то я то, чего у меня на самом деле никогда и не было.

– Дело твое, – сказал я, – но, мне кажется, я знаю, чего ты хочешь.

Он тяжело вздохнул.

– Я должен узнать правду. Ради Дэнни.

– Ты хороший брат, – сказал я. Если бы у меня был брат, может быть, он бы тоже постарался узнать, что случилось со мной? Или так и сидел бы себе дальше перед телевизором, когда услышал, что я погиб?

Улыбка у Николаса была горькая.

– Попробуй убедить в этом Патрика.

– Ты делаешь то, что должен делать.

– Да, наверное, – сказал он. – Во всяком случае, спасибо за добрые слова.

– От меня доброго не жди, – сказал я.

– Ты не такой уж плохой, – сказал он. – Иногда.

– А ты почему со мной стал такой добрый? – спросил я. – В последнее время всегда по-хорошему разговариваешь, а я ничем этого не заслужил.

Он лег на спину.

– Наверное, у меня просто уже не осталось сил тебя ненавидеть, и к тому же мне нужна твоя помощь. То есть ты пойми меня правильно. То, что ты сделал, это последнее гадство, и я никогда тебя не прощу, но… это просто бледнеет по сравнению с тем, что сделали они.

Я смотрел вниз, на ковер.

– К тому же… – продолжал он, приподнявшись на локте и глядя на меня. – Мне кажется, в глубине души ты не совсем конченый человек. Может быть, ты мне даже понравился бы, если бы мы встретились не так.

Что-то мучительно жгло в груди, на месте той самой замечательно бесчувственной дыры, где раньше никогда ничего не болело.

Наверное, если я хочу настоящего – хоть чего-то настоящего в моей жизни, – нужно что-то делать.

– Николас, – сказал я.

– Да?

– Я хочу быть с тобой честным.

Снова тот самый смех – тихое невеселое фырканье.

– Правда?

– Я серьезно. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он взглянул мне в лицо и сел.

– Ого. И что же?

– Твоя мама мне кое-что рассказала. Она была пьяная, думала, что я Дэнни, и… просила прощения.

В лице у него что-то надломилось, не сразу, а как будто в замедленной съемке.

– За что?

Я перевел дыхание.

– За то, что сбила меня на машине.

Николас так же медленно сжался, опустил голову на колени, и я уже не видел его лица. Я пересказал ему все, что слышал от Джессики, – как она предупреждала Дэнни, чтобы не катался на велосипеде в темноте, и на минуту в комнате стало тихо – не было слышно ничего, кроме его прерывистого дыхания. Затем он поднял голову, и лицо у него было какое-то одновременно и яростное, и беззащитное.

– Значит, это был несчастный случай, – сказал он. – Никто не хотел убивать Дэнни. Просто чудовищная случайность.

Я мог просто кивнуть. Мог не отнимать у него этот миг жуткого облегчения от того, что люди, которых он любит, не убийцы. Может быть, в благодарность он дал бы мне уйти.

Но он хотел знать правду, а я хотел хоть раз в жизни быть честным хоть с кем-то.

– Может быть, – сказал я. – Я не уверен.

– Что значит – не уверен? Зачем бы моя мать стала признаваться, что нечаянно убила Дэнни, если она этого не делала?

– Может быть, выгораживала Патрика, – сказал я. – А может быть, Патрик как-то внушил ей, что это она виновата. Мы же видели все эти записи об арестах…

– Это еще ничего не доказывает, – сказал он. – Ну да, он с кем-то подрался в старшей школе. Это еще не значит, что он убил родного брата. Нет. Патрик не виноват. Это мама, и она случайно. Ты просто хочешь, чтобы я продолжал искать, и ты мог остаться здесь подольше.