Загадочный зверь - Николай Иванович Сладков Страница 15

Яичко на земле

День дома просидел, два просидел, на третий не вытерпел. Пошел туда, где яичко прямо на голой земле лежит. Последнее из трех!

Мне торопиться надо, а я опять по сторонам смотрю: столько в лесу интересного! Вот жук-навозник в старый гриб вгрызается; уж одни ноги торчат. Вот гусеницы по земле ползут, да не как попало, а стройной колонной, ряд за рядом, как солдаты на марше. А вот муравей улитку укусил — она как запищит! Вот никогда не думал, что улитки умеют пищать! Надо будет запомнить.

На этот раз я опоздал. Вот та полянка, вот моя метка, а яичка нет! Растет на месте яичка… гриб! Здоровый, в два кулака, дождевик.

Понял я, что вовсе не яичко я тогда нашел. Просто торчала из земли маленькая грибная шляпка, только что высунулась. Потому-то и не вылупилось из нее ничего: ни птички, ни змейки, ни черепашки. Просто гриб вырос.

И хоть бы гриб какой стоящий, а то гриб-дождевик! Это тот самый, из которого, если наступить, бурая пыль летит, ни варить его, ни солить, ни жарить. Только ногой поддать.

Я так и сделал: как наподдал, так пыль и заклубилась!

Вот вам и «простые» яички!

Вот вам «из яичка вылупится птичка».

Вот вам и «если нету птиц, то не может быть и яиц».

Все может быть.

Ночные охотники

Сидел я в лесной избушке при свете лампы. В окно постучали. Я поднял глаза. На черном стекле, с той стороны, билась большая ночная бабочка! Она прилетела из ночного леса на огонек и билась в стекло так отчаянно, будто за ней гнались. Я хотел открыть окно и выпустить бабочку, но вспомнил про комаров и передумал.

Но только я опять взялся за дело — по стеклу зацарапали. Кот! Глазищи дикие, усы торчком, а лапой на стекле бабочку ловит. Прижал бабочку мягкой пятерней, нос свой розовый под лапу сунул и зашевелил усами — съел. Охотничек…

— Брысь! — крикнул я.

Кот не ушел. Он, видно, знал, что на свет прилетят еще бабочки. Тогда я вышел во двор.

Ночь темная и теплая. Свет из окна похож на луч прожектора. И в этом луче, как пылинки на солнце, толкутся ночные насекомые: мотыльки, бабочки, комары. Там, где свет из окна совсем слабый, носились быстрые тени. Мелькнет что-то, потом слышится хруст, и сверху, сверкая, летят бабочкины крылышки. Хруст — и падают жесткие надкрылья жуков. Летучие мыши разбойничают!

Долго я следил за ночной охотой. Увидел я еще, как метнулся кто-то из темноты на пролетающую летучую мышь, скогтил ее и пропал. Не узнать бы кто, да невидимка голос подал: «Ку-вит, ку-вит!»

Сыч! Ну и ловкач! А я раньше и не знал, что сычи летучих мышей ловят. Да и все тут было ново: коты на бабочек охотятся, птицы на мышей…

Из черного ночного леса доносятся незнакомые голоса — значит, и там есть охотники. Да, может, такие, что… Лучше, пожалуй, в сторожку уйти!

Тук-тук

Тук-тук!

— Да!

Тук-тук!

— Войдите!

Тук-тук! Тук-тук!

Ого! Стучит не в дверь, а в окно!

Выглядываю: дятел!

Прицепился на открытую раму и серьезно так стучит.

— Здоро́во! — говорю. — Влетай!

А он как испугается! И в лес.

Бревенчатая изба для него, наверное, как огромное толстое дерево. Окно — как дупло. И в дупле кто-то страшный сидит.

Белку в дупле дятел встречал, летучую мышь встречал, даже филина видел. А такое страшилище — никогда!

Наутро дятел опять прилетел — «дерево» дуплистое выстукать. Для начала все бревна пересчитал. Потом в каждое дупло-окно заглянул. Чудо: все видно, а влезть нельзя.

Ступеньки пересчитал: шесть.

В трубу тюкнул: крепкая. Что бы еще проверить?

Начал в заборе доски считать. С доски на доску, с доски на доску. Считал, считал — сбился. Начал сначала.

Считал-считал — невмоготу!

Не может больше считать — вот как наелся! На каждом бревнышке по муравью, на каждой ступеньке по жуку, на каждой доске — по личинке. Нос набил, язык натер. И живот из-под перышек вздулся. Синий такой и голый. Ну да, голый: дятел-то совсем молодой!

Крылья и хвост у него как у большого, а живот голый. Перья еще короткие. И хоть шапка красная и нарядная, да ум в голове не тот. Это ж надо — дом с деревом спутал! Ну да ничего. Дней у него впереди — считать не пересчитать! Во всем еще разберется…

Тук-тук!

Будем знакомы!

Карлуха

Карлуха — вороненок. Живет он во дворе. Тут он делает все что хочет. А больше всего он хочет — прятать.

Прятать все, что только в клюв попадет. Корка попадет — корку спрячет, кожура от колбасы — кожуру, камешек — камешек. Прячет он так. Шагает и по сторонам смотрит, а как высмотрит местечко укромное — тык в него носом! Положит и сверху травой прикроет. Оглядится — никто не видел? — и опять пошагает. Еще что-нибудь прятать.

Раз он пуговицу прятал.

Сунул ее в самую густую траву. Ромашки там росли, колокольчики, колоски разные и метелки. Стал пуговицу травой прикрывать. Пригнул колосок, а колосок распрямился. Метелочку пригнул — и метелочка выпрямилась. Ромашку наклонил — и ромашка поднялась. Колокольчик согнул — и колокольчик поднялся! Старался-старался, прятал-прятал, а пуговица сверху лежит. Вот она. У всех на виду. Любая сорока украдет.

Растерялся Карлуха. Даже крикнул от удивления. Забрал свою пуговицу и на новое место пошагал прятать.

Сунул в траву, колосок пригнул — а тот распрямился. Колокольчик нагнул — а тот поднялся!

А сороки уже близко в кустах тарахтят, прямо как спички в коробке. Вот-вот пуговицу увидят. Скорей запихнул Карлуха ее под кирпич. Побежал, щепочку принес, заткнул дырочку. Моху нащипал — все щелочки законопатил. Камешек сбоку привалил. И для верности еще и сам сверху на кирпич сел.

А сороки нахальные все равно тарахтят! Уж, наверное, замышляют что-то.

Карлуха сердится. Ромашку сорвал, лапой прижал, клювом лепестки ощипывает — так и летят во все стороны. А мне со стороны кажется, что он на ромашке гадает: украдут — не украдут, украдут — не украдут?

И все-таки пуговицу ту сороки у Карлухи украли.