Падение - Анне Провост Страница 16

Около четырех я вновь запаковал картину. Карабкаться вверх по пастушьей тропе с нею под мышкой было нереально, и я пошел обычной дорогой.

Поначалу мне еще попадались люди. Мимо проезжали машины, во дворах вопили играющие дети. Но чем дальше в холмы я заходил, тем тише становилось вокруг. Между камнями кладбищенской ограды, напуганные моим шагами, юркали ящерицы. Обочина дороги заросла вьюнком. На колючей проволоке вокруг пастбищ пощелкивали электрические разряды.

Там, где луга сменялись каменистым лунным пейзажем, резко уходившим вверх по склону холма, на котором стоял монастырь, мне встретилась фермерша, тяпкой вырубавшая чертополох.

– Опять на каникулы приехал? – спросила она.

Я опустил картину на землю и ответил:

– Я работу ищу.

Она засмеялась.

Мы были знакомы: я не раз ходил к ней за яйцами. Она была моложе матери, но они учились в одной школе для девочек, только в разных классах.

– Работу? – повторила она. – У тебя же каникулы.

– Мне нужны деньги.

– Здесь работы не осталось, – она воткнула тяпку в землю, подняв облачко пыли. – Все места заняты. Нелегалами. Они много не просят, а спины у них крепкие. Если где еще и есть работа, так это в магазинах, за прилавком.

Она было отвернулась от меня, но я еще не закончил.

– А вы моего деда хорошо знали? – спросил я напрямик, не в силах придумать более дипломатичный способ ее разговорить.

Она выпрямилась и оперлась на ручку тяпки.

– Да, конечно. Мы были соседи. Какая печальная смерть – вот так, посреди зимы, в холода.

– А вы давно его знали?

Я ожидал в ней какой-то перемены – что она тут же примется рубить чертополох или начнет вешать мне лапшу на уши. Но она дружелюбно посмотрела на меня и улыбнулась.

– Всю жизнь, – только и ответила она.

Метров через пятьсот мне встретилась Кейтлин. Я думал, что она просто поздоровается со мной и пойдет своей дорогой. Но она замедлила шаг.

– Это его?

– Да, это дед написал.

– Покажи?

Я снял уже надорванную в нескольких местах упаковку. Кейтлин уставилась на картину.

– Очень типично для него, – сказала она. – Весь этот свет.

Я попытался взглянуть на картину свежим взглядом. Сто раз ее видел: пейзаж как пейзаж, ничего особенного. И другие работы деда были очень похожи на эту.

– Ты что, не видишь? – воззрилась на меня Кейтлин. – Похоже на передержанный снимок. Видишь эту белую краску поверху?

– Да, – глуповато кивнул я.

Кейтлин умолкла, но изумленно разглядывала меня, словно встретила впервые.

– У тебя такой удивленный вид! Послушай, ты и вправду ничего не знаешь!..

Эти слова ошеломили меня: я ведь сперва подумал, что она говорит о живописи.

– Да… то есть нет, – промямлил я, не в силах придумать ничего лучше.

Кейтлин повернулась и пошла.

– Я за газировкой, – бросила она. – Вернусь – покажу тебе монастырские подвалы. Тогда поймешь, о чем я.

Я снова обернул картину в бумагу – точнее, в то, что от нее осталось.

– Есть более короткий путь с холма, – крикнул я вслед Кейтлин. – По пастушьей тропе.

– Знаю, – отозвалась она и скрылась из виду.

Я поднимался дальше. В висках пульсировала кровь. Голова горела, как вспыхнувший факел.

Я прождал Кейтлин несколько часов, но так и не дождался – и сообразил, что она, должно быть, вернулась домой по пастушьей тропе.

К концу дня, собравшись с духом, я отправился в монастырский сад. Пробираясь туда, я нервничал сильнее обычного. Очень уж не хотелось наткнуться на сестру Беату, и я то и дело нырял в кусты, чтобы прислушаться. Монастырь был окутан странной тишиной. Где искать Кейтлин, я не знал.

По наитию я направился к северной стороне монастыря, к тому крылу, где была трапезная. Проходя мимо маленького кладбища с белыми крестами, я вдруг понял, чем занимались вчера вечером Кейтлин и Рут: на пяти крестах висели венки из растущего у пруда тростника. Сплетены они были искусно и украшены побегами плюща. Непонятно, как им удалось размягчить тростник для плетения. Но я не стал терять время и заходить на неогороженное кладбище, чтобы рассмотреть венки поближе. Я подкрался к окну, где в прошлый раз подсматривал за танцем Кейтлин, и убедился, что интуиция меня не подвела: Кейтлин танцевала. Хотя мне не терпелось увидеть подвалы, я устроился у стены и приник к щели в ставнях.

На этот раз она танцевала по-другому – легче и не так мудрено. Она вращалась и взмывала в воздух, в полете быстро скрещивая и разводя ноги, как ножницы. А главное, на этот раз звучал магнитофон: фортепьянная музыка – летняя, легкая, как пенящееся пиво. На Кейтлин была белая блузка с длинными, схваченными у запястья рукавами, а поверх – небрежно надетый черный сарафан. Словно школьница в знак протеста криво напялила форму. Вокруг нее играли с залетевшими снаружи соломинками кошки.

Я засмотрелся на эту картину и оказался совершенно не готов к внезапной перемене – сначала в музыке, которая обрушилась, как башня, и зазвучала низко, глубоко, зловеще, а потом и в танце: Кейтлин упала. По-настоящему. Она упала и продолжала падать снова и снова. Каждый раз она поднималась, в точности повторяя рисунок своего падения и пренебрегая силой тяжести, будто была прикреплена резинкой к потолку. Это было похоже на отскакивающий от пола мяч. Казалось, я снова и снова прокручиваю какой-то странный видеоролик.

Это было неуютное зрелище: танец явно причинял Кейтлин боль. Репетиция затягивалась. Даже поверх музыки слышно было, что Кейтлин слишком громко и тяжело дышит. Поднималась она все медленнее и натужнее. В конце концов она осталась лежать, растянувшись на полу кляксой.

Я вскочил, подошел к высокому двустворчатому окну и распахнул ставни.

– Лукас! – воскликнула Кейтлин.

Мягко, как кошка, она поднялась, подошла к магнитофону и выкрутила громкость в ноль. Она провела рукой по волосам, и по ее мечтательному взгляду я понял, что вернул ее к реальности, о которой она на время забыла.

– Что ты делаешь? – оторопело спросил я.

Не меньше падения меня напугало то, что она могла вот так спокойно встать и подойти к магнитофону.

– Танцую, – ответила она.

– Разве это танец? Мне показалось, тебе плохо.

– Так и есть.

– Я думал, ты уже не встанешь, так тебе больно.

– Да нет, мне не больно. Я ничего не могу с собой поделать: когда я танцую собственную хореографию, меня всегда тянет к земле. Чтобы танцевать, я должна падать.

– Когда ты в прошлый раз сказала, что танцуешь, я думал, ты балерина. Балетные туфли, пачка и тому подобные штуки.

– Я не балерина. Я