По дороге в Рай - Джордж Пусеп

Джордж Пусеп

По дороге в Рай

Посвящается памяти моей матери,

Зиновии Андреевны Пусеп.

10.3.1923–7.1.1989

«Никто не выпил чашу меда, не смешанную с чашей желчи»

Петр II Петрович Негош

Огромная благодарность удивительному редактору Тамаре Церетели за ее вовлеченность и терпение

Предисловие

Я как-то задался вопросом: а зачем вообще писать еще одну книгу, когда, кажется, уже все давно написано и переписано тысячи раз?

Ответ был неожиданным.

Я вовсе не собирался писать эту книгу. Она сама решила себя написать — и занялась этим делом задолго до того, как я это осознал.

Все началось, когда тринадцатилетним мальчишкой я записывал свои мысли в маленький блокнот. Потом были другие блокноты. Потом — годы. Так продолжалось всю жизнь.

Поняв это, я даже ужаснулся: зачем столько лет для одной книги?!

Но тут же сам себя успокоил. А о чем еще было бы писать, если не о прожитых годах и событиях, которые их наполняли?

Событий было много — разных, как и в любой человеческой жизни. Но некоторые из них выделяются особенно, оставляя неизгладимый след.

«Так что же в каждой истории остается бесспорным? Чувства. Мне показалось, что в этом случае чувства были. Но любовь, будучи обманутой, сдетонировала и взорвала настоящую бомбу — с кражей дочери, судами, разбирательствами…»

Шеф-редактор Л. Винник, журнал «Караван историй»

(об интервью с Георгием Пусепом)

Здесь — все это.

И гораздо больше.

Должен признаться: независимо от того, как я чувствовал себя по отношению к людям и событиям в тот момент, когда они происходили, все они были участниками и неотъемлемой частью моей жизни. Без них не было бы того, что было.

Поэтому эта книга посвящена и им тоже.

Это расказ о том, как все происходило.

А что было — вы узнаете дальше.

Дж. Пусеп

Не называйте ничего своим, кроме своей души.

Сервантес. «Дон Кихот»

…чтобы потом не разочароваться.

(прим. авт.)

Глава 1. Зиночка

Когда Зиночке исполнилось шестнадцать лет, ей приснился странный сон.

К ней пришла ее покойная мать, которую она видела только на фотографиях, и сказала:

— Родишь сына. А в пятьдесят его потеряешь.

Затем она увидела ее уже в дремучем лесу, одетую в черное. Та стоит и смотрит на нее строгим взглядом. Из-под ее ног вдруг раздается стон. Мать нагибается и засовывает руку по локоть в землю. Вытаскивает оттуда грязную, разодранную гимнастерку и вновь смотрит на Зину, как будто хочет ей что-то сказать. Но, не произнеся ни слова, вдруг исчезает.

— Уууф! — воскликнула Зина, перепугавшись.

Вскочила на постели и быстро перекрестилась. Ее сердце мчалось галопом. «Какой ужас! — подумала она. — Какие дети?!» Ведь она еще такая молодая! «А что в пятьдесят?! — проскользнуло в ее сознании. — И эта ужасная гимнастерка! Фу!»

11 лет спустя: Гога

Зиночка умоляла открыть окно. Она задыхалась. Удушливый запах ацетона, исходивший от свежевыкрашенных стен, приводил ее в обморочное состояние. Да и боль была невыносимой.

— Ааааааа! — вновь застонала Зина, побагровев и обливаясь потом. — Не могуууу!

— Ну, еще, голубушка! Ну, давай же, милая! — умоляла медсестра. — Ну, еще немножко! — уже звоном в ушах прозвучал голос издалека, и в глазах потемнело.

… — Хм! — хихикнула Зина, стоя посреди золотистого пшеничного поля. Она вспомнила, как Миша впервые поцеловал ее, когда ей было четырнадцать. «Но это совсем не по-настоящему! И даже не в губы, а рядышком», — краснея, подумала Зина. Она посмотрела на небо. Оно было таким голубым и безоблачным, не считая двух черных горбатых туч на горизонте. «Ну, где же ты, мой милый Мишенька?!» Зина не видела его с тех пор, как он записался в Советскую армию добровольцем. Вдруг ей показалось, что в одной из этих горбатых туч она увидела лицо Миши! Ее сердце сжалось от неописуемой боли.

— Ну! Милая! — услышала Зина громкий голос медсестры. — Ну, давай же! Дааа… вот так… Таак… Молодчинка!

Напрягши из последних сил мышцы, Зина толкнула еще раз, затем еще!.. Боль стала настолько невыносимой, что, не выдержав, она дико заорала. Пронзительный крик воздушным змеем пронесся по коридорам роддома. На мгновение все затихло. Затем раздался резкий вздох, как будто кто-то сделал глоток из незримой воздушной чаши, наполненной таинственными росинками души. На промокшей простыне что-то зашевелилось, послышался отрывистый плач новорожденного.

— Кто? Кто? — сиплым голосом спросила Зина.

— Мальчик! Мальчик! — радостно воскликнула медсестра, стараясь перекричать плач младенца, что вырывался через распахнутые окна в близлежащий сад и сливался там с шумом приближающейся осени.

Это случилось в воскресенье (говорят, хороший знак.) Ровно в 18.10. В 4-й палате Рижского роддома № 2.

Младенец, которому дадут имя Гога, ничем не отличался от множества таких же, как он, осужденных на жизнь и прибывших в этот день на временное поселение на нашу слезами омытую, многострадальную планету. Морщинистый и недовольный, как будто уже пережил многое, он отличался лишь тем, что имел бархатистый голос, который, на удивление, не только не раздражал, но даже ласкал ухо.

— Хы! — хихикнула медсестра, с умилением оглядывая новорожденного. — Никак певец родился!

Был конец августа 1950 года. Листья каштановых деревьев постепенно краснели, как стыдливые девушки, достигающие спелости. Мягкое разноцветное покрывало лета сменялось жестковатым оранжевым пледом осени. Природа, как всегда, была занята своими многочисленными делами. Освободившиеся места пополняла вновь прибывшими мучениками, упаковывая под прощальный крик чаек тех, чье время истекло. Говорят, им предстоит продолжить свой путь, но уже не здесь. Следующая остановка для каждого может быть разной. Но об этом никто ничего не знает. Все держится в строжайшей тайне. Чтобы те, кому пришло время уходить, лежали смирно и не дергались. Ведь поди скажи, как могут повести себя некоторые, узнав, что их ждет впереди.

Точно известно — природа знает свое дело и подобных казусов не допускает. У нее все строго по плану. Ну а тайны и секреты? Так понятно — меры предосторожности! Дабы не лезли все кому попало не в свои дела. Кому ж довериться? Нам, что ли? Нет-нет! Природа ревностно оберегает свои сокровища.

Да и Бог с ней! Кто ей мешает?

Лично Гогу не интересовало необъятное. Его интересовало малое,