Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин Страница 158

его, как говорил Кьеркегор, абсолютную субъективность. Никакая самая искренняя исповедь не может вполне вскрыть абсолютную субъективность, часто эта исповедь бывает лживой искренностью или искренней ложью; абсолютная субъективность очень часто не в том, что говорит человек, а скорее в том, чего он не договаривает, что желает открыть, но еще больше скрыть, что открывает скрывая и скрывает открывая. Это тайна, данная каждому человеку, и как тайну ее можно открыть только скрывая и скрыть открывая. Но я уже давно перешел к четвертой стадии понимания.

IV. Понимание абсолютной субъективности, поскольку это связано с наиболее глубокими сокровенными религиозными вопросами, и непосредственно не зависит от теологических догматов, но выходит за пределы теологии, я назвал метатеологией. Очевидно, что метатеология может включать в себя и теологические, и антропологические, и теономно- или теоцентрически-антропологические вопросы. Поскольку в применении к литературе я не знаю такого учения – лакейские подглядывания увлечений, связей и романов известных писателей не имеют никакого отношения к метатеологии, – я приведу только некоторые примеры.

Я слышал самые неожиданные и глупые толкования произведения Введенского «Куприянов и Наташа». Я хорошо знаю и люблю эту вещь и всегда понимал ее как философско-теологический трактат, изложенный в поэтической форме. Т. Липавская, первая жена Введенского с 1920 по 1931 год, дала мне ключ к более глубокому пониманию этой вещи. Она сказала: Введенский был безбытным, эта вещь – прощание с бытом и чувством. Теперь я иду дальше в этом же направлении. В личной жизни до 1931 года Введенский не отказывался от эмоций, от чувства. В то же время и тогда у него уже было некоторое расхождение с жизнью, с бытом. Он никогда, кажется, не имел своего письменного стола. Он сам говорил, что любит жить в гостиницах, то есть не дома. Он не имел дома, «не имел, где приклонить голову», по существу, и тогда уже он в жизни был путником – viator. И всё же в интимной жизни он был и нежен, и ревнив, у него было чувство. В стихах же того времени отношение к чувству ироническое: остранение и отстранение. Только после 1931 года, то есть после разрыва с первой женой, у него начинает появляться поэтический интерес к чувству. В «Куприянове и Наташе», написанной, по всей вероятности, в 1931 или 1932 году, он прощается с чувством, но это прощание с чувством в жизни было одновременно пробуждением поэтического интереса к чувству, воплощенного в более поздних произведениях: «Очевидец и крыса», «Четыре описания», «Ковер Гортензия»…

〈1969〉

39

Ноуменальная любовь (в отличие от естественно-эмоциональной)

Если я совершаю хороший поступок по долгу, то есть в результате свободного выбора, я чувствую некоторое самоудовлетворение, то есть самодовольство, потому что я сам совершил его и горжусь этим. Если я совершил хороший поступок из дружелюбия, или из жалости, или по душевности, вообще по чувству, то и здесь я имею некоторое эмпирически приятное ощущение, и если меня похвалят за мое дружелюбие, или душевность, или за такую чувствительность, то мне это будет приятно. Но если я совершил хороший поступок из любви, о которой говорит ап. Павел, в инстинкте любви, из любви, которая «не превозносится, не гордится, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит», тогда нет ни самоудовлетворения – самодовольства, ни сентиментально чувствительной приятности, и если меня похвалят за этот поступок, мне делается даже неприятно, как будто меня похвалили за дело, совершенное не мною, а кем-то другим, я чувствую себя невольно самозванцем, потому что я точно знаю, что и не я совершил этот поступок, он совершен через меня, но не мною, и в то же время не могу объяснить другим людям, мои объяснения покажутся каким-то кокетством, любованием своими мнимыми достоинствами. В таких случаях остается только молчать, может быть глупо улыбаясь, чувствуя ложное положение.

Эту любовь, о которой говорит ап. Павел, я называю ноуменальной любовью. Вот отличие ноуменальной любви от эмоциональной. Когда Христос спросил учеников Своих: а вы за кого почитаете Меня? Петр ответил: «Ты Христос, Сын Бога живаго». Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец мой, сущий на небесах. Христос не похвалил Петра, потому что не плоть и кровь открыли ему, то есть не сам Петр что-то узнал и сделал, а Бог открыл ему, это был дар от Бога – gratia gratis data. Потому Христос и сказал: блажен ты. Блажен, так как получил дар от Бога. И когда Петр и вообще первые христиане шли на смерть ради Христа, они не считали это своей заслугой, а наоборот – даром от Бога, Бог призвал их, и они благодарили Его за это: «нет больше той любви, как отдать жизнь свою за ближнего своего». Но эта любовь не заслуга человека, а дар от Бога, дар, даром даваемый.

Когда же Христос тоже на пути в Кесарию Филиппову начал открывать ученикам Своим, что Ему предстоит много пострадать, «быть убиту и на третий день воскреснуть», Петр пожалеет Христа по-человечески, то есть душевно, и, «отозвав Его, начал прекословить Ему: Будь милостив к Себе, Господи, да не будет этого с Тобою. Христос же, обратившись, сказал Петру: отойди от Меня, сатана, ты Мне соблазн; потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мф. Гл. 16).

В жизни, в отношениях между людьми эмоциональная и ноуменальная любовь часто соприкасаются настолько близко, даже проникают друг друга, что отделить одну от другой почти невозможно. И всё же они отделяются, и участники ноуменальной любви если не знают это, то чувствуют, что здесь говорит не только плоть и кровь, чувствуют, что «где двое и трое собрались во имя Мое, там буду и Я». Имя Его не должно быть обязательно сказано словами, оно ощущается как абсолютное в ноуменальной любви, вечное, бесконечно превосходящее всякую плоть и кровь, всякую временность. Это та любовь, которая «никогда не перестает (то есть вечная. – Я. Д.), хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (I Кор. 13:8). Это любовь, освященная верой.

〈1960–1970-е〉

Примечания

Творческое наследие Я. С. Друскина велико по объему и чрезвычайно разнообразно.

Всё им написанное с примерно 1927 года по конец 1970-х годов хранится в его личном архивном фонде (Фонд 1232. Описи 1 и 2) в Российской национальной библиотеке: оригинальные философские и религиозно-философские сочинения; выписки из произведений многочисленных философов, перерастающие порой из конспектов в комментарии и в