Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд Страница 19

Ты был несчастен из-за своего легкого и потому что потратил все лето впустую, а пить так и не перестал. Я все время работала и впала в зависимость от Егоровой. Я не могла выйти на улицу, если только не на урок. Я не могла следить за квартирой, потому что была не в состоянии разговаривать с прислугой. Я не могла пройтись по магазинам за одеждой, потому что все мои чувства были заняты без оглядки. В феврале, когда я так разболелась бронхитом, что мне каждый день делали ventouses[97] и две недели держалась температура, я все же должна была работать, потому что иначе не могла существовать на этом свете, но я по-прежнему не понимала, что делаю. Я даже не знала, чего хочу. Потом мы отправились в Африку, а когда вернулись, я начала соображать, потому что смогла ощутить, что происходит в других. Ты меня не хотел. Дважды ты покидал мою постель со словами: «Я не могу. Ты что, сама не понимаешь?» – Я не понимала. Потом был человек из Гарварда, потерявший ориентиры, и когда я захотела, чтобы ты пошел со мной домой, ты предложил мне переспать с угольщиком. На ужине у Нэнси Хойт[98] она предложила помощь, но хотя я чувствовала себя полумертвой, с головой тогда все было в порядке, так что я вернулась в студию. Люсьену[99] прогнали, но поскольку я ничего не знала от том, что там происходит, то не понимала, почему что-то не так. Я просто продолжала ходить туда. Люсьена вернулась, а потом снова ушла, вот тогда все и кончилось. Я отправилась в Мальмезон. Ты мне ничем не помог – я тебя больше не осуждаю, но если бы ты хотя бы объяснил, я бы все поняла, потому что всё, чего я хотела, это продолжать свою работу. У тебя были совсем другие дела: выпивка и теннис, и нам было плевать друг на друга. Ты ненавидел меня за то, что я просила тебя не пить. Пришла девушка работать со мной, но я ее не хотела. Я все еще верила в любовь и вдруг вспомнила о Скотти и о том, как ты поддерживал меня. В общем, в «Вальмоне» я была в агонии, и голова моя схлопнулась. Ты принес мне цветок и сказал, что он «plus petite et moins etendue» [еще меньше и еще неопытнее (фр.)] – Мы были друзьями – Потом ты его забрал, и я совсем разболелась, и некому было меня учить, и вот я здесь, после пяти месяцев мучений, страданий и отчаяния. Я рада, что ты нашел материал для истории Жозефины, и рада, что ты проявляешь такой интерес к спорту. Теперь, когда я больше не могу спать, у меня хватает времени подумать, и раз уж я так далеко зашла в одиночестве, то, наверное, смогу пройти и остаток пути – но я бы никогда не пожелала Скотти пройти через такой же ад, и если бы я была Богом, то не смогла бы оправдать это или найти причину, чтобы навязать такое, кроме того, что было, конечно, ошибкой любить моего учителя вместо того, чтобы любить тебя. Но у меня не было тебя, чтобы любить – не стало задолго до того, как я полюбила ее. Я только сейчас начала понимать, что секс и чувства имеют друг с другом мало общего. Когда я дважды за прошлую зиму подходила к тебе и просила начать все сначала, это потому что думала, будто серьезно запуталась в чувствах и готовилась к ситуациям, для которых не годилась ни морально, ни практически. У тебя была песня о жиголо: если бы такое пришло мне в голову, то помимо всей студии, в Париже нашлось бы еще 3 решения.

Наполовину больная, я пришла к тебе после непростого обеда в «Армонвилле», и ты заставил меня ждать перед «Гаранти траст», пока не стало слишком поздно.

Крошечная свечка Сэнди не была слишком большой нагрузкой, но чтобы ее погасить, требовалось нечто большее, нежели твой недельный запой. Тебе было все равно: так что я справлялась и справлялась, танцуя в одиночестве, и плевать, что происходит, в глубине души я все равно знаю, что это безбожная, грязная игра; что любовь горька и это все, что есть, а остальное для эмоционально нищих этой земли и людей, подобных тем, кто возбуждает себя грязными открытками —

Фото

Скотт, Зельда и Скотти в Анси

Часть III

Распад

1930–1938

…и единственная печаль – это жизнь без тебя… мы с тобой были счастливы; мы не были счастливы лишь однажды, мы были счастливы тысячу раз…

Забудь прошлое – всё, что сможешь из него, – развернись и плыви обратно, домой, ко мне, в свою гавань на веки вечные – даже если временами она покажется темной пещерой, освещенной вспышками ярости; это лучшее убежище для тебя – осторожно поверни в водах, по которым движешься, и плыви обратно.

Скотт – Зельде, 26 апреля 1934 г.

После десяти лет брака Фицджеральды столкнулись со всеми мыслимыми тяготами совместной жизни. Годы Зельды, отданные балету, истощили потребные для этого ресурсы – физическую выносливость и грацию, лишив заодно молодости и красоты. Репутация Скотта как писателя тоже страдала: в то время как публика ждала, когда же он напишет очередной роман, сам он уже привык брать в долг под свои будущие работы. Деньги, некогда водившиеся в изобилии, даются теперь все трудней, в то время как и писать с прежней легкостью уже не получается – проблемы, которые в последующее десятилетие будут только усугубляться и преследовать Скотта до самого конца его жизни. Отношения Фицджеральдов, более десяти лет на каждом шагу подвергавшиеся испытаниям, несомненно, поблекли. И ни Скотт, которому было всего тридцать четыре, но которого рано настиг алкоголизм, ни тридцатилетняя Зельда уже никогда не станут по-настоящему здоровыми. Под тяжким грузом всех этих проблем Фицджеральды начали третий и наиболее сложный этап своей совместной жизни – тридцатые годы. Скотт и Зельда, как и сама Америка, вступили в десятилетие, когда естественный иммунитет от страданий уже не действовал; тем не менее, опять-таки как и для всей страны, это было десятилетие, которое заставило их переоценить себя и развить внутренние ресурсы характера, дремавшие в годы бума двадцатых годов.

Первый срыв

Ле-Рив-де-Пранжен,

июнь 1930-го – август 1931-го

Следующие письма были написаны в бытность Зельды пациенткой клиники «Ле-Рив-де-Пранжен». Скотта не пускали к жене, пока не было завершено лечение, но он все равно хотел быть рядом и разрывался между Парижем (где Скотти ходила в школу под присмотром гувернантки) и различными отелями в швейцарских городках неподалеку от клиники. Он просил врача Зельды о разрешении через день посылать ей цветы и спрашивал, не может ли он «начать посылать ей записки, не упоминая ни о размолвках