Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс Страница 2

Один из воспитателей в той кирпичной тюрьме был бессердечным солдафоном; он участвовал в Североафриканской кампании против немецкого генерала Роммеля. Я прозвал его Лоб – лицо у него было красным как вареный лобстер. Он заявил мне, что все мои достоинства и перспективы – «сплошные лохмотья и тряпье». Мне понравилось, как это звучит – смешно и театрально.

– Тише, тише, тише, – бормотал я. – Я тот, кто я есть, кто я есть. Я – король старьевщиков, повелитель лохмотьев и тряпья.

А еще я отлично корчил из себя клоуна. Изображал то пугало из «Волшебника из страны Оз», то Белу Лугоши в роли Дракулы, то Бориса Карлоффа[3] в роли чудовища Франкенштейна. У меня пугающе здорово получалось копировать голоса и звуки, которые я слышал. Я мог заржать как лошадь или залаять. Еще я изображал Багза Банни: «В чем дело, Док?» Элмера Фадда. Даффи Дака. Порки Пига. «В-вот и все, ребята!»

Когда я в очередной раз выдал свой скомороший номер и кое-кто из мальчишек рассмеялся, Лоб вывел на доске:

«Чем человек достойнее овец иль коз, коль разум его слеп?» – Альфред Теннисон.

Нам велели переписать это 20 раз. Я отнесся к происходящему с мрачным юмором. Выводя слова в тетради, я блеял – то козой, то овцой. Лоб ринулся ко мне по проходу. Оплеуха. Снова блеяние. Снова оплеуха.

Чем больше оплеух я получал, тем активней пускал в ход свой главный трюк выживания – взгляд, полный безмолвной, непробиваемой отрешенности. Этот взгляд выражал мое полное равнодушие к окружающей враждебности. Никакой реакции. Смотреть в упор. Делать вид, что их не существует. Мне нравилась эта новообретенная сила. Не показывать боли! Зарыть боль поглубже, замести ее под ковер и идти дальше. Взрослых это бесило – а мне только того и надо было.

И хотя жить в этом жутком месте было донельзя тоскливо, именно там я впервые столкнулся с Уильямом Шекспиром.

Дело было в субботу вечером. Нас, мальчишек, согнали в актовый зал – слава богу, обошлось без школьного гимна – смотреть кино. Настоящий звуковой фильм. Школа арендовала кинопроектор и наняла киномеханика мистера Гордона Филлипса. Это было нечто новое и захватывающее.

Мы сидели на деревянных стульях и ждали. Наконец в зал вплыл мистер Харрисон, директор, – его мантия развевалась, подчеркивая значимость этого эпохального события. За ним, подобно линкору, следовала его громогласная необъятная жена, старуха Ма Харрисон. Следом потянулись учителя. Макс Хортон, Лоб Гарнетт и прочие. Мистер Харрисон велел сидеть тихо: не болтать, не ерзать, не смеяться. Любого нарушителя ждало выдворение из зала, а затем, как рисовало наше воображение, немедленная казнь в спортзале.

– Итак, «Гамлет» – это очень важный фильм, – провозгласил мистер Харрисон. – Мистер Лоренс Оливье, величайший шекспировский актер в мире, выступил режиссером этой картины и, более того, со всей страстью взялся донести до широкой публики могучие слова и мудрость уорикширского барда, мистера Уильяма Шекспира.

О господи, спаси и помилуй! Только не Шекспир. Избавьте нас от этой занудной тягомотины.

Мистер Харрисон разливался соловьем еще минут пять, вещая про Шекспира и мистера Оливье. Наконец он воздал почести нашему киномеханику мистеру Гордону Филлипсу из Гриффитстауна.

«Какой унылый час нам предстоит!» – подумал я. Мы дружно повернулись к мистеру Филлипсу из Гриффитстауна. Мистер Харрисон велел нам сказать: «Спасибо, мистер Филлипс из Гриффитстауна». У меня было чувство, что я попал в ад.

Мистер Филлипс из Гриффитстауна, застывший наизготовку между двумя кинопроекторами, оказался кругленьким молодым человеком с лоснящимся лицом. Волосы его были приглажены бриолином, а по случаю события он нацепил голубую бабочку. Это точно был ад.

На сцене установили большой киноэкран.

В зале приглушили свет. На экране замелькала знакомая заставка кинокомпании Артура Рэнка: удар в гигантский гонг, надпись «J. Arthur Rank Enterprise», темный экран. А потом – вдруг – мощные вступительные аккорды музыки Уильяма Уолтона.

Это было… потрясающе. Сцена на крепостной стене. Призрак отца Гамлета. Замок Эльсинор изнутри. Оливье. Его первый монолог:

О, если б этот плотный сгусток мяса

Растаял, сгинул, изошел росой![4]

Я просидел как завороженный до самой последней строчки монолога:

Но смолкни, сердце, скован мой язык!

Ничто прежде не производило на меня такого впечатления. Это был взрыв. Я еще не мог понять структуру «Гамлета», уловить его тонкости – архаичные слова, незнакомый, непривычный язык, ритм и строй фразы.

Но мне казалось, что Оливье в роли Гамлета обращается ко мне – к какой-то давно исчезнувшей, древней моей части. Это было потустороннее переживание. Скорбь Гамлета по отцу, предательство матери, изменившей памяти мужа. Я плакал, раздавленный этой эпической картиной покалеченных отцов и матерей – и того, как всех нас преследуют призраки памяти. Я был слишком молод, чтобы уловить современный смысл этих слов. Но некая могучая сила прорвалась в самый центр того существа, которым я тогда был.

Глава 2

В 93 миллионах миль отсюда

Мои успехи в той первой школе-интернате равнялись нулю, так что бедным родителям пришлось пересмотреть перспективы моего образования. В полном отчаянии они искали того, кто помог бы мне совершить прыжок с шестом на сияющие вершины учености, того, кто мог бы, как они шептались, «замолвить словечко, так сказать».

Я словно очутился в какой-то запутанной шекспировской комедии – сплошные перемигивания и реплики в сторону. Полагаю, мне следовало бы чувствовать себя польщенным, находясь в центре таких интриг, но я ощущал себя болваном, выставленным на продажу. Я не хотел иметь к этому никакого отношения.

В конце концов нас вывели на загадочную фигуру – человека со связями. Моим спасителем должен был стать дядя Эдди, который, как мне объяснили, жил в районе Рест-Бей в Портколе и был «без всякого гонора» – то есть человек прямой, без двойного дна.

Так вышло, что этот великий человек, которого все звали дядя Эдди, приходился родней моему отцу. «Они купаются в деньгах», – говорил отец. Вся эта родня – престарелые тетушки и дядюшки, жившие на улице Сент-Мэри, – представляла собой крахах из Рест-Бей. Этим словечком – крахах – презрительно называли валлийскую элиту, державшую в своих руках систему образования в Уэльсе.

Ни один из двух моих дедов подобной заносчивостью не отличался. Дедушка Хопкинс – или Дедушка Х., как я его называл, – был крепкий старикан. И обожал это демонстрировать.

Каждое утро он принимал холодную ванну, а затем вкалывал весь день.

– Я как кремень, – говорил он, вытягивал правую руку, сжимал кулак, потом растопыривал пальцы. – Видишь – совсем не