Изабелла Аллен-Фельдман - Моя сестра Фаина Раневская. Жизнь, рассказанная ею самой Страница 21
Изабелла Аллен-Фельдман - Моя сестра Фаина Раневская. Жизнь, рассказанная ею самой читать онлайн бесплатно
Мне нет дела до того, что говорит сестра другим людям. Но почему бы не сказать просто, как оно было? «Белла считает, что я могла бы сыграть Шерер». Зачем устраивать театр даже по мелочам? Зачем постоянно врать, даже если это не приносит никакой пользы? Я не обижаюсь, я удивляюсь. Неужели актерство так въедается в душу, что вся жизнь превращается в спектакль без антрактов?
12.05.1961Михаил Неюрьевич приходил на домашнюю репетицию. Они с сестрой готовятся к записи на радио. Рассказывал про какого-то молодого и очень талантливого режиссера (у доброго Михаила Неюрьевича все талантливые), которого сам Ромм (это любимый режиссер сестры, тот самый, что снял ее в «Мечте») благословил на комедийную стезю. Насколько я поняла, молодому режиссеру очень хочется снимать в своих фильмах актрису Раневскую. Одно ее имя уже обеспечит картине внимание зрителей. Но и для сестры, вечно жалующейся на отсутствие ролей (их у нее и в самом деле немного), подобное предложение могло бы показаться привлекательным. Но так считаю я, а сестра думает иначе.
– Не искушайте, демон вы мой, – сказала сестра Михаилу Неюрьевичу. – Я недавно уступила домогательствам Нади и снялась у нее в бесподобном, прямо-таки блистательном говне! Худшей из моих картин был только «Инженер Кочин», где я сыграла еврейку, от одного воспоминания о которой мне хочется вступить в Союз Михаила-Архангела. Что с того, что его благословил сам Ромм? Эйзенштейна благословил сам Чаплин, а кто был Эйзенштейн? Порнограф-импрессионист!
Когда Михаил Неюрьевич ушел, я спросила, о том ли Эйзенштейне, который снял «Броненосец «Потемкин», шла речь или о его однофамильце. Я видела эту картину, превосходно передающую весь ужас революции, и мы с моим покойным мужем, помнится, очень удивлялись тому, что создателей фильма не арестовали. Эта картина только на первый взгляд кажется революционной, а на самом деле она выступает против революции. Так, во всяком случае, нам тогда показалось.
– О том самом, – ответила сестра, – не хватало нам еще одного Эйзенштейна!
Она его не любит. Да и какая актриса станет любить режиссера, сначала предлагающего роль, а затем отказывающегося от своего предложения. Это же все равно что сделать девушке предложение и передумать накануне свадьбы. После такого принято отказывать от дома. Но «порнограф-импрессионист» – это слишком сильно даже для нелюбимого режиссера, тем более для покойного. Правило «de mortuis aut bene aut nihil»[37] заслуживает того, чтобы его соблюдали, хотя бы потому, что покойник не способен ответить, оправдаться.
– Несмотря на все обиды, я к Сергею Михайловичу отношусь хорошо, – ответила мне сестра. – Гораздо лучше того, чем он на самом деле заслуживает. А про порнографа я сказала не ради красного словца. Это истинная правда. Он обожал рисовать похабные картинки. Меня тоже рисовал.
– Не может быть! – усомнилась я. – И ты так спокойно говоришь об этом?
– Но ведь он же делал это талантливо, – как ни в чем не бывало ответила сестра и показала мне несколько сохранившихся у нее рисунков.
Ничего талантливого я в них не нашла, непристойность не может быть талантливой. Другое дело чувственная откровенность, как, например, у Pauline Réage. Но то, что показала мне сестра (без тени смущения, а, скорее, с какой-то гордостью!!!), не имело ничего общего с чувственностью и чувствами вообще. То были рисунки, подобные тем, которые рисуют углем на заборах.
– Зачем ты хранишь эту мерзость?! – ужаснулась я, отшвыривая от себя рисунки.
– Мне нравится ощущать себя Венерой Милосской! – со снисходительной усмешкой ответила сестра. – А ты, как я вижу, осталась такой же ханжой, что и была.
Ханжой? Считайте меня ханжой, но мне такое, с позволения сказать, творчество не нравится. Более того, оно мне отвратительно.
Сестру потянуло на воспоминания. В частности, она рассказала, как подшутил Эйзенштейн над одним из первых руководителей советского кинематографа, человеком ограниченным и невежественным.
– Пришел к нему и сказал, что хочет поставить фильм по книге, которая была запрещена царской цензурой. Для того это была наилучшая рекомендация. Все же перевернулось с ног на голову, что раньше было плохо, теперь стало хорошо. Конечно, говорит, ставьте, Сергей Михайлович, а что за произведение? А Эйзенштейн ему, не моргнув глазом, отвечает, поэма Баркова «Лука». Фамилию Луки он благоразумно не сказал. Получил согласие и ушел. А этот болван собрал совещание и объявил, что режиссер Эйзенштейн приступает к съемкам революционной драмы «Лука» по одноименной поэме Баркова. Там было несколько образованных людей, так они сначала сильно удивились, а потом сообщили товарищу начальнику полное название поэмы и объяснили, почему ее запрещала царская цензура. За этот розыгрыш Эйзенштейн поплатился своей новой картиной, которую признали идеологически неверной и уничтожили.
Обожаю сидеть наедине с сестрой и слушать ее рассказы. Она превосходная рассказчица, хотя порой и бывает чересчур язвительной. Но зато ее рассказы не пресны, как рассказы кое-кого из наших знакомых.
14.05.1961Один доктор в Антарктиде якобы вырезал сам себе аппендикс, потому что больше некому было его вырезать, и выжил. Видела в газете его фотографию. Верится в подобное с трудом. Сестра рассказала, что во время войны в Ташкенте познакомилась с фельдшером, который сам себе ампутировал ногу. Ей тоже не верю. Я сегодня вообще никому не верю, потому что вчера у меня украли кошелек. Денег там было немного, всего-то двадцать рублей и немного мелочи, но жаль кошелька и разрезанной вором сумочки. Очень жаль, потому что здесь я ничего подобного купить не смогу, здесь таких сумочек нет и кошельков тоже. Я, конечно, сама виновата – упросила Nicolas сводить меня на Тишинский рынок. Хотелось посмотреть на местный marché aux puces[38]. Посмотрела, совершенно не понравилось – очень убого, совершенно не ощущается приятная атмосфэра, сопутствующая подобным местам во Франции или где-то еще, атмосфэра, располагающая к покупкам, даже к самым ненужным. Покупатели угрюмы, продавцы еще более угрюмы, покрикивают: «Купи, потом трогай». Но больше всего не понравилось то, что все толкаются и даже не думают извиняться. Если бы не Nicolas, то меня бы там совсем задавили бы. Когда же я обнаружила пропажу кошелька, настроение испортилось окончательно. Nicolas благородно пытался компенсировать мне мою потерю, предлагал четвертную, но я отказалась. Сестре ничего рассказывать не хотела, но она, едва войдя в прихожую, обнаружила отсутствие сумочки (убедившись, что починка невозможна, я ее выбросила) и спросила, где она. Пришлось все рассказать. Сестра сначала смеялась (это меня обидело), затем назвала меня дурой (я обиделась еще сильнее), а затем посоветовала мне «не соваться в злачные места» (я и без нее решила, что больше не буду). Обидно. Я предвкушала наслаждение от общения с продавцами, представляла, как найду какую-нибудь прелестную безделицу, похожую на одну из безделиц моей молодости, я рассчитывала на приятную прогулку в обществе моего Nicolas, а что я получила в итоге? Ох, уж эта моя проклятая наивность! Вечно она впутывает меня в неприятности. Наивность и упрямство. Nicolas пытался отговорить меня от этой затеи, предлагал прогуляться по нашему обычному маршруту, но я отказалась. Мне же непременно хочется увидеть все своими глазами, и я все время забываю о том, что есть многое, чего лучше не видеть и не замечать.
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.