По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер Страница 5

с жизнью за границей, раскрыл перед актерами все опасности какого-либо легкомыслия в этом отношении. В Париже насчитывалось до двухсот тысяч эмигрантов, и среди них огромное количество бывшей русской интеллигенции, той самой интеллигенции, которая до советского времени очень любила, высоко ценила Художественный театр…». Далее Владимир Иванович говорил о трех слоях, трех группах эмигрантов: самая большая часть — бывшие кадеты, во главе с Милюковым, вторая — белогвардейцы — великий князь и его двор, графы и князья, третий слой — молодежь, выросшая вне родины, но тяготевшая к Советской России, понявшая и осудившая ошибки отцов. «Ясно было,— продолжал Немирович Данченко,— что наш театр встретит полное сочувствие в этом третьем слое».

…А они беспокоились о встрече, мы знали об этом, хотя и не собирали сведений. Известны даже имена людей, которые хотят нас видеть. Это Павлов — прекрасный актер, игравший когда-то в «Вишневом саде» Фирса, жена Павлова — Греч, Крыжановская, Жданова, Колин… — они по-разному относятся к нам.

Для нас, тогда молодых, эти встречи были просто любопытны, но для «стариков» — это живые связи, и они заметно волновались.

Но больше всего — и тут уже равно всех — волновала встреча с Федором Ивановичем Шаляпиным. Мы думали о ней еще по пути во Францию. У него глубокие корни связей с Художественным театром. Он друг Станиславского и Немировича-Данченко, друг Москвина и Качалова. Ведь для Москвина он — «милый, хороший Федя», а для Шаляпина они «Вася Качалов» и «Ваня Москвин». И как же мы все огорчились, когда узнали, что в ночь приезда или даже накануне приезда «стариков» Шаляпин уехал из Парижа.

Но его отъезд — не демонстрация, это боль сердца. Он не знал, как с ними, со старыми друзьями, встретиться. И как они встретят его. Он так и писал Немировичу-Данченко в письме, которое оставил вместо себя в Париже: грустит, не знает, как его примут, не не доверяет, а боится, вдруг будут косые взгляды.

Как же это он мог думать так! И кто это ему внушил?

Там, у себя дома, мы не раз читали и слышали о нечестной и злобной по отношению к Советскому Союзе прессе. Мы возмущались! Но только теперь поняли, какой жестокий вред могут приносить эти писания. Шаляпин тоже, конечно, читал их. И возможно, что именно они заронили в его сердце червь сомнения. И все-таки где-то верилось, что он вернется.

Но так не случилось. Может быть, потому, что 12 апреля 1938 года Федор Иванович умер в Париже…

Однако мы приехали сюда играть и надо ознакомиться с техникой сцены. Я пошел взглянуть на нее. И увидел веселую картину. Французские и русские рабочие, уже подружившись, ставили декорации «Врагов». То и дело слышалось: «Ванья! Серьежа!» Наши тоже уже знали несколько французских слов. Французы слушали объяснения И. Я. Гремиславского и точно выполняли их: «сдвинь боковые», «правую натужь», «вторую подбери». Как это они понимают все эти идиомы? Или существует нечто вроде арго театральных рабочих?

Позавидовать можно! — они уже ходят вместе на кружку пива к «теще». Об этой «теще» все в театре знают давно. Еще во время гастролей 1922 года хозяйку соседнего бистро в шутку прозвали тещей — Вадиму Васильевичу Шверубовичу прочили в жены ее дочь. Как живучи шутки!

Сцена оказалась не очень оснащенной технически. Для «Любови Яровой» и для «Анны Карениной» нужен был вращающийся круг, которого как раз-то и не было. Мы привезли его с собой из Москвы — специально заказывали! — и должны были сами вращать его. Забавный вид! — Я в костюме уланского генерала, кто-то при бакенбардах и в цилиндре, в кителях гвардейцев и гардемаринов впрягались в лямки и тянули, как бурлаки.

На сцене начались генеральные репетиции. Они проходили гладко, не осложняясь ни конфликтами, ни излишними разговорами. И французские, и наши рабочие сцены, и обслуживающий персонал — все были движимы единым желанием — сделать свое дело как можно лучше и ответственнее.

В августе Париж обычно немноголюден — большинство жителей уезжает на юг или в деревню. Но в тот год была Всемирная выставка. Поэтому Париж перевыполнил «план по туристам» на два-три миллиона. Позже мы узнали, что Художественный театр вызвал любопытство не только парижан, но и англичан. Они тоже будут потом рассказывать в лондонских, манчестерских или оксфордских домах — удивленно? недоверчиво? восторженно? — о русском искусстве.

Первым показали спектакль «Враги». В этом было немало риска. Те, кто не занят в спектакле, в том числе и я, «идут в народ» — слушать разговоры и суждения, видеть реакцию зрителей.

Как интересно было бы пойти в шапке-невидимке и подсмотреть этот необычный для нас зрительный зал, услышать в антракте шепоты и переброску мнениями. Я объединился с Виктором Яковлевичем Станицыным, который тоже был свободен. Специально для посещения парижских театров он сшил себе смокинг, чтобы абсолютно слиться с толпой, и щеголял теперь в нем на зависть всем непредусмотрительным. В многоголосом говоре стараюсь расслышать русскую речь. Действительно, она доносится до нас время от времени, односложная и короткая — приветствия или распоряжения шоферу.

Наконец двери театра захлопнулись. Мы устраиваемся в артистической ложе, специально отведенной для нас на все дни пребывания в Париже. Зал полон. В том же интервью Немирович-Данченко вспоминал, что так как наши спектакли начинались раньше, чем в парижских театрах, могло случиться, что первый акт пройдет при полупустом зале. Но без пяти восемь театр был уже полон. Опоздал только один рецензент на несколько минут, и мхатовская администрация милостивая его впустила в зал с тем, чтобы он весь акт простоял в проходе. Нам было очень интересно увидеть и услышать, как прозвучат и будут восприняты первые слова конторщика Пологого: «Конечно, ваша правда, я человек маленький». После слов: «А если вашу собственность нарушают, имеете ли вы право просить защиты закона?» может начаться реакция. Зрителю еще неизвестно, как дальше будет развиваться пьеса, но собственность — это близко каждому сидящему в зале. При этих словах, я думаю, тело Гукасова, крупнейшего нефтепромышленника, оторвется от кресла и его внимание станет целенаправленней.

И только ли Гукасов в зрительном зале! Тут и Милюков в визитке и полосатых брюках «Макс Линдер» — он редактирует «Последние новости». Здесь можно увидеть и пушистые усы лидера монархистов Шульгина, впоследствии все-таки вернувшегося на родину. Здесь же в модной французской прическе и старая сатириконовка Н. Тэффи — человек с острым складом ума. Уж она-то, мы уверены, готовится сразить нас наповал своим сарказмом. И Зинаида