Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 7

места в другое, свидетельствует запутанный маршрут побега, который моя мама тщательно описала в дневнике. Если проследить его сейчас по карте, то первая часть путешествия вела нас на восток, а не на запад: все глубже в советскую зону и прочь от цели, к которой мы стремились. Мы отправились в путь 30 июня и преодолели на лошадях и в повозке двадцать пять километров до маленького городка Любтен. Здесь мама нашла гостиницу, в которой мы остановились на ночь и где дожидались прибытия ее соучастника на следующее утро.

Понятия не имею, как моему отцу удалось раздобыть документы для пересечения американской зоны на территорию, контролируемую Советским Союзом, и где он достал автомобиль, в который мы вчетвером погрузились в то утро. Я знаю только, что тридцатикилометровый путь на восток, в город Людвигслуст, стал последним мероприятием, которое наша семья предприняла в полном составе.

Причина, по которой мы отправились так далеко на восток, обнаружилась на станции в Людвигслусте. И платформа, и поезд, который должен был доставить нас обратно на запад, в Магдебург, были переполнены. Тем летом в пути находились более десяти миллионов беженцев и освобожденных военнопленных: как и мы, многие отчаянно пытались пересечь границу. Каким-то образом (мне так и не раскрыли, каким именно) у нас оказались драгоценные билеты на поезд: в мамином дневнике записано только, что вагоны были настолько переполнены, что отцу пришлось втолкнуть нас ей в руки через окно. Она не упоминает, что он с нами не поехал, а остался на платформе и (мне нравится так представлять) помахал на прощание жене и детям.

Магдебург находится более чем в 150 километрах к югу, и поездка на поезде заняла весь день. Когда мы наконец прибыли, был уже вечер, и мы устали и проголодались. Поиск еды был непростой задачей: в 1945 году Магдебург подвергся мощнейшей бомбардировке, и к моменту нашего приезда все еще представлял собой город руин. И хотя он располагался в советской зоне, наши продовольственные карточки там не действовали. Оставшись одна с двумя маленькими детьми в чужом разрушенном городе, мама выбрала единственный доступный вариант: нашла торговца на черном рынке и отдала шестьдесят марок за несколько кусков хлеба.

В мамином дневнике нет никакой информации о том, где мы остановились на ночлег. В Магдебурге царил такой хаос, что найти гостиницу нам вряд ли удалось. В записях лишь говорится, что мы оставались в городе весь следующий день и сменили жилье вечером, чтобы быть ближе к следующему этапу нашего пути.

Сначала нам нужно было сесть на поезд из Магдебурга, идущий на север, в деревню Гёрендорф. Границей между востоком и западом здесь служила речушка Аллер. На другом берегу находилась деревушка Бардорф, расположенная в британской зоне. От нее нас отделяли лишь медленно текущие воды Аллера. Но там не было ни лодок, ни мостов, и единственным способом пересечь реку было перейти ее вброд. Что мы и сделали.

Много времени это не заняло, ведь Аллер и в лучшие времена не был полноводным, а в разгар лета и вовсе обмельчал. Тем не менее испуганной молодой женщине с двумя маленькими детьми в летний полдень, должно быть, пришлось нелегко. Вероятнее всего, она боялась, как бы ее не увидели пограничники, и молилась, чтобы ни Дитмар, ни я не закричали и не выдали нас. Единственная сохранившаяся у меня запись – это строки, которые мама записала позже в свой блокнот:

На улице жарко. Ингрид очень храбрая и выдерживает трудный путь без жалоб.

Наконец мы достигли цели. Мы выползли на берег и после долгого перехода по «ничьей земле» добрались до британской зоны. Мы были свободны.

Моя мама не могла этого знать – хотя, учитывая срочность и решительность, присущие ее лаконичному рассказу о нашем бегстве с востока на запад, она, должно быть, чувствовала, что железный занавес начинает опускаться, – но мы сбежали как раз вовремя. К сентябрю 1947 года границы между советской зоной и зонами ее бывших западных союзников тщательно охранялись новым притоком войск НКВД, а вскоре был отдан приказ расстреливать потенциальных перебежчиков на месте.

Как ощущался тот летний вечер для Гизелы фон Эльхафен? Что значило для нее оказаться по другую сторону границы, убежав с детьми на неизвестную территорию, обещавшую большую свободу? Жаль, что я сейчас не могу ее об этом спросить.

* * *

Проведя в пути целый день, мы прибыли в Вунсторф, маленький городок к западу от Ганновера, предпоследнюю остановку на пути мамы к ее родному дому в Гамбурге. Я намеренно говорю «путь мамы», поскольку последний его отрезок она проделала в одиночку. Ее дневниковая запись – как всегда, немногословная, – зафиксировала абсолютно новую судьбу, уготованную Дитмару и мне: «4 июля: в Локкум, детский дом».

Она вывезла нас из советской зоны на, как ей казалось, менее опасную территорию британского сектора. На этом она посчитала, что выполнила свой материнский долг. Едва доставив нас на новое место, она тут же уехала. Свою вторую ночь на британской территории я провела рядом с приютом для нежеланных детей.

Следующие шесть лет я проживу в одиночестве и изоляции под опекой церкви. В сущности, моя новая жизнь началась точно так же, как закончилась старая: в холоде и страхе.

Глава 4

Дом

Дорогая мамочка, пожалуйста, забери меня домой навсегда. Я очень скучаю по тебе, бабушке и тете Эке.

Письмо маме из детского дома

Мое первое яркое воспоминание – апельсин. У меня есть обрывки других, возможно, более ранних воспоминаний – как я лежу, замерзшая, под одеялом на полу поезда; ряд раскладушек в длинной комнате, а по моим ногам бегает крыса. Но первое настоящее, осознанное воспоминание связано с апельсином. Я сижу за длинным деревянным обеденным столом в большой комнате. Вокруг много людей – взрослых и детей. Я знаю, что многие из этих взрослых – бездомные мужчины и женщины, которых пригласили сюда на день; дети же здесь живут. Каждому из нас вручают тарелку с фруктами, а в качестве особого угощения – один апельсин.

Я знаю, откуда и когда пришло это воспоминание. Шел 1947 год, и мне было почти шесть лет. Комната с длинным столом находилась в детском доме, в который определили нас с Дитмаром. Было Рождество.

Детский дом находился в ведении протестантской церкви и назывался Nothelfer, что буквально означает «помощник в беде». В нем проживали шестьдесят пять мальчиков и девочек, все младше десяти лет. Некоторые из них были перемещенными лицами[8] – детьми, потерявшими родителей во время войны или в