Таривердиев - Анна Михайловна Ветлугина Страница 7

оно, в свою очередь, от двух армянских слов: «тари» (год) и «вер» (дар). Вторая версия сложнее, но в ней тоже присутствует своя логика: первая часть фамилии происходит от древнетюркского доисламского божества Тари (Танри, Тенгри), а «верди» по-прежнему переводится с армянского, как «подаренный». С одной стороны, «Тариверди» тогда можно понимать, как аналог имени Богдан (Богом подаренный), с другой – в фамилии как бы заложена история армянского рода с неармянским происхождением. Этот нюанс подтверждает и окончание на – иев, что гораздо больше свойственно тюркским фамилиям (азербайджанским или татарским), чем армянским.

Но вернемся к событиям 1921 года. Левону Навасардовичу Таривердиеву, бойцу Красной армии и освободителю Сато Григорьевны, было тогда всего 18 лет. Благородная и героическая девушка впечатлила его, симпатия оказалась взаимной.

Интересно, что избранник юной революционерки, будучи армянином, так же, как и она, вырос среди другого народа, в данном случае азербайджанского. Молодых людей объединяли и общие духовные ценности. И Сато, и Левон очень активно поддерживали революцию. Она проводила рискованную агитацию. Он пятнадцатилетним юношей вступил в ряды Коммунистической партии большевиков Азербайджана, а двумя годами позже – в 1920-м – записался добровольцем в Красную армию.

Сейчас уже невозможно выяснить точно, что двигало каждым из них: очарование революционной романтики или прагматичный расчет и простое желание выжить? Особенно это касается Сато, чью семью раскулачили, а родительский дом отняли, разрешив пользоваться лишь очень маленькой его частью.

У Левона Таривердиева ситуация несколько отличалась. Бедность родителей заставила его пойти на работу в 13 лет, вместо того чтобы получать образование, которое, судя по всему, в его семье ценилось не меньше, чем в семье Акоповых. Сразу же после окончания Гражданской войны Таривердиев-старший поступил на финансово-экономический факультет Азербайджанского политехнического института, который окончил в 1926 году. Но найти жену в своем родном городе ему помешала любовь к юной тифлисской учительнице, освобожденной из тюрьмы его отрядом. Эта любовь выдержала испытание временем и расстоянием. Влюбленные соединились спустя восемь лет, когда Сато Григорьевна переехала в Баку. История умалчивает о подробностях, но, скорее всего, переезд сопровождался бурными эмоциями, о чем намекают даты в сухих казенных строчках кадровой автобиографии Сато: «В 1924 г. я поступила в Госуниверситет, но не закончила свое высшее образование. Выехала в Баку по семейным обстоятельствам в 1929 г.». Получается, университет она бросила перед самым дипломом. Учитывая трепетное отношение к образованию в семье Акоповых, а главное – тот факт, что Сато вновь поступила учиться в 48 лет, можно представить себе градус накала страстей, разбушевавшихся тогда, в далеком 1929 году. Хотя, конечно же, это будут лишь домыслы, документы же свидетельствуют только о том, что Сато Акопова работала в Баку два года, после чего вернулась на родину. По какой же причине? Сопоставление дат снова подсказывает ответ, на этот раз гораздо более однозначный. Она ждала ребенка и хотела родить его, окруженная родственной поддержкой матери и сестер.

В итоге Микаэл Леонович появился на свет в Тбилиси 15 августа 1931 года. Удивительно, но на их первой в жизни встрече будущий любимец произвел на свою мать отталкивающее впечатление. Двоюродная сестра композитора Арфеня Елагова вспоминает:

«Когда родился Балик (так его называла в детстве мать, Сато Григорьевна. – А. В., Д. М.) и его показали матери, она сказала:

– За что меня наказал Бог? – таким некрасивым ей показался новорожденный сын».

Зато потом она любила его до обожания.

В такой ситуации ребенок, тем более единственный, рискует вырасти избалованным эгоистом, не заботящимся о других, в том числе о собственной матери. Ничего подобного с Таривердиевым не случилось. По воспоминаниям соседей, он был «очень одаренным мальчиком с чудесным характером». Неизменно чуткий ко всем окружающим, мать он любил безмерно всю жизнь. В детстве, он дарил ей трогательные подарки (например, гордо отстоял огромную очередь ради зеленых трусов) и с радостью шел на жертвы ради нее. Собственно, одна из таких «маминых» жертв дала ему профессию. Как очень многие мальчики, Балик был ленив. При всей своей ранней и яркой одаренности он не испытывал никакой тяги к занятиям музыкой, предпочитая гаммам прогулки со сверстниками. Но из любви к маме садился за фортепиано. Тбилисский поэт Владимир Саришвили с юмором рассказывает о первых шагах Микаэла в будущей профессии:

«…музыке Балик (так Мику называли дома) очень сопротивлялся, и с мамой часто происходили такие диалоги:

– Мамочка, я не хочу, я только для тебя!..

– Да, да! Вот и занимайся для меня! – приговаривала Сато Григорьевна, держа в руках линейку (хотя трудно себе представить, чтобы линейка пускалась в ход)».

Подрастающий гений обнаруживал бурный темперамент и пугал прачку, которая целыми днями то стирала, то развешивала белье во дворе. Она кричала: «Зачем же ты бьешь пианино ногами?!», не веря, что руками возможно играть так громко. Из-за постоянно открытых окон (страна южная, а кондиционеров тогда не было) многочасовые фортепианные баталии слушала не только прачка, но и весь двор. Правда, никто не раздражался, наоборот, благодарили юного музыканта угощениями. Особенно ему нравились пышные бисквиты, которые пекла супруга артельщика.

Интересно, что будущий всенародный любимец умел завоевывать сердца слушателей буквально с первых лет обучения музыке. Соседям нравились даже гаммы в его исполнении. А когда он начинал импровизировать, двор и вовсе замирал, ловя каждый звук. По воспоминаниям того же Владимира Сарашвили Владимира Сарашвили: «Не знавший отбоя от клиентов, отличный сапожник Седрак, пил не как сапожник, но ругался хуже. Матерными у него были примерно девять слов из десяти, а десятое – неприличным. Так он воспитывал детей, общался с заказчиками, обсуждал семейный бюджет… И прекращал отборную брань лишь тогда, когда из окна раздавались звуки инструмента Мики Таривердиева. Надолго прекращал, и работал в молчании и задумчивости».

Мика обожал импровизировать. Даже странно, что при такой увлеченности он садился за фортепиано только ради мамы.

За «мамины жертвы» Сато Григорьевна «расплачивалась» пониманием и глубоким уважением к жизни сына, терпеливо привечая в своем доме многочисленные шумные компании друзей Балика (но может быть, Булика? Впоследствии, когда он уже прославился, соседи вспоминали именно такой, альтернативный вариант прозвища).

Он рос общительным, в гости могло завалиться полкласса. Хотя порой, наоборот, производил нелюдимое впечатление, когда убегал после уроков в музыкальную школу, не желая участвовать в играх. Некоторые из его школьных друзей тоже впоследствии прославились, например, политик Евгений Примаков или Владимир Бураковский, ставший знаменитым врачом.

Баликом (как и Буликом) Микаэла друзья не звали, в школе он носил загадочное суровое прозвище Почтивердиев. Не все ровесники относились к нему хорошо. Некоторые, смеясь над его худобой и длинной шеей, придумали обидное прозвище «Бутылка». В семье Балика со временем тоже заменили Гариком, он и сам в письмах подписывался «Гарик» или «Гарри» вместо «Мика». А Булик,