Я шагаю по судьбе - Владимир Сергеевич Малышев Страница 7

Скоро, товарищ, совсем уже скоро

Мы по этапу пойдем в лагеря.

Прощальную песню о нашем народе

Сложи напоследок, поэт.

Может, успеешь еще на свободе

Спеть свой последний куплет.

Дед по отцовской линии

Мой дед по линии отца был крестьянином Саратовской губернии, одним из 12 детей семейства Поздняковых. Но поскольку его сызмальства отдали на воспитание в семью бездетного брата матери, по фамилии Савельев, то и моего деда, Алексея Ивановича Позднякова по рождению, переписали вскоре на фамилию Савельев. Тем более что в селе тогда жил брат и полный тезка Алексея – другой Алексей Иванович Поздняков. Чтобы их не путать, деда и сделали Савельевым.

В 18 лет он женился на Александре Мироновой, сироте лет шестнадцати. Воспитавший Алексея дядя выделил им землю – 2 сотки от своего участка. Там молодые вырыли землянку, начали трудиться и рожать детей. В итоге настругали 19 душ! (Некоторые дети умерли в раннем возрасте.)

Алексей довольно быстро обучился грамоте. По воспоминаниям его родни, к нему даже из соседних деревень приходили крестьяне за помощью – написать прошение или посоветоваться. Постепенно дед расширил хозяйство, построил дом, развел большой сад. Ум и трудолюбие вывели его из нищих в зажиточные крестьяне, он стал главой счастливого семейства. После революции был избран одним из руководителей сельсовета. А дальше случились события, все изменившие.

Произошла драка с приехавшим из Питера комсомольским активистом, после которой моему отцу пришлось ночью из деревни бежать. Он пустился в долгое скитание с документами, которые выписал ему родственник в сельсовете, – на имя Сергея Ивановича Малышева, их земляка, родившегося примерно в то же время, что и мой отец, и умершего в раннем возрасте. Деда после бегства сына арестовали, увезли в тюрьму в город Балашов, где приговорили к расстрелу, но, просидев 8 месяцев, он был оправдан и освобожден. А отец всю дальнейшую жизнь так и прожил под чужой фамилией. Можно представить себе, как тяжело ему было – опасаться каждый день разоблачения.

Вскоре после освобождения дед сдал все свое имущество в колхоз и переехал жить к дочери в Орехово-Зуево, там работал сторожем на хлебозаводе. Но в 1937 году его вновь арестовали, осудили по известной 58-й статье. Дед погиб в лагере в 1938-м, о чем родным сообщили справкой только в конце 50-х, во время «оттепели». Уведомили и о том, что все обвинения с Алексея Ивановича Савельева сняты.

Значительно позже, уже работая в Госфильмофонде, я получил точное подтверждение, что изначально у отца была фамилия Савельев. Звали его Николай Алексеевич. То есть я должен был именоваться Савельевым Владимиром Николаевичем…

Приехав домой, сел за стол с сыновьями, еще подростками. Сообщил им, что у нас должна была быть другая фамилия, спросил их мнение: будем ли мы возвращаться к ней? Но сыновья в один голос сказали, что хотят оставаться Малышевыми. Я принял во внимание и то, что отец не завещал мне ничего относительно фамилии… Значит, останемся Малышевыми. Единственно, в знак памяти, некоторые свои сценарии я подписывал в память об отце Николаем Савельевым.

Техникум, тайга, армия…

Отлично окончив восьмилетку, я задался вопросом: куда идти дальше? Тогда только что перевели среднешкольное образование с 10 классов на 11. Посоветовавшись, мы с мамой решили, что мне не стоит тратить на сидение за партой в поселковой школе еще три года, а надо поступать в московский техникум – получать специальность. Так мама могла быть спокойна, что, даже если с ней что-то случится, я уже смогу сам заработать на кусок хлеба. (В нашей школе в 11-м классе можно было получить только специальность комбайнера-тракториста – ну или швеи-мотористки.)

Иногородним, а также абитуриентам из дальнего Подмосковья было важно поступить в тот техникум, где студентам давали общежитие. Раздумывать долго не пришлось, поскольку в железнодорожном техникуме уже училась моя старшая сестра. По тем временам направление было престижное – радиосвязь на железных дорогах.

Я отправился в Москву подавать документы вместе с Женькой, моим однокашником, – сдали вступительные экзамены, были зачислены! Всё сами, без взрослых! А нам было тогда по 14 лет.

С однокурсником (автор – справа). Первый курс. 1964

Техникум располагался на Проспекте Мира. Теперь, когда еду во ВГИК, всегда проезжаю мимо. В день семидесятилетия даже завернул взглянуть: как там сейчас? И никаких проблем – пустили, показали. Прошло уже более 50 лет – как одно мгновение! Хорошо помню, как чертил радиосхемы по ночам на ватмане. Как на переменках бегал с однокурсниками в булочную – покупать вместо обеда сдобную «калорийку» и мороженое эскимо. Как перед Днем космонавтики нас срочно сняли с занятий – направили обкладывать дерном подножие знаменитого обелиска-ракеты на ВДНХ. Иногда шутя говорю внукам: «Этот памятник я строил».

Автор (первый справа) с однокурсниками после субботника на ВДНХ, возле обелиска космонавтам

Словно вчера это было!..

Вопреки ожиданиям, на первый год общагу нам не дали. Как выкрутились – целая история! Приютили мамины хорошие знакомые. Их квартира находилась рядом с метро «Сокол», в квартале, где жили тогда одни полковники да генералы. Жена полковника, давшего нам приют, тетя Вера, всю жизнь посвятила ведению домашнего хозяйства. Стирка, уборка, приготовление обедов и ужинов… Для офицерских семей такое распределение обязанностей – обычное дело. Что больше всего поражало меня в рационе этого семейства – ежедневные котлетки, сосиски, сардельки, мясо или рыба! Причем на завтрак, на обед, да еще и на ужин вдобавок! Всё это с замечательными гарнирами – макаронами, рисом, пюре… Тогда я вообще впервые услышал это ласкающее слух иностранное слово «гарнир»! Каждому раскладывали вилки и ножи.

У нас в поселке никаких сосисок и сарделек купить было нельзя. Даже рынка не существовало. За мясом и колбасой пожалуйте в столицу.

Объяснение этому, в сущности, было простое. Хрущев обложил частников таким налогом, что держать скотину или птицу стало никому не выгодно. Поэтому у нас варили всяческие кашки или макароны как самостоятельные блюда. Жарили картошку или подавали холодную отварную, с соленым огурцом, поливая подсолнечным маслом. Пользовались мы только вилками и ложками, а кухонный нож клали на стол один на всех, чтобы хлеб порезать и масло на него намазать.

А тут – такие разносолы! Омрачало мою радость за полковничьим столом только одно: я не был обучен премудростям этикета. Сущим мучением для меня