За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович Страница 9

людьми, в первую очередь — с дядей Володей Войновичем. Например, я в один прекрасный момент написал письмо Михаилу Ходорковскому в Красноярскую колонию, куда его на целых 10 лет упек Путин по известному делу. Я хотел морально поддержать человека, и, среди прочего, упомянул в письме, что мой отец также провел долгое время в сталинских лагерях, и что поэтому я-де сочувствую от всей души Ходорковскому, и бла-бла-бла… И только потом я узнал, что в то же самое время мой отец вместе с рядом других известных персон подписал публичное письмо с осуждением Ходорковского. Уж не знаю, с каким чувством (и, видимо, недоумением) читал мое письмо Ходорковский, но рассказываю я все это к тому, что эту странную ситуацию — с осуждением от отца и поддержкой от сына — мне однажды пришлось обсудить именно с дядей Володей. Возможность у меня такая появилась только после того, как я, зная, что он уже давно в России и в Москве, долго разыскивал и наконец нашел его: написал письмо в его аккаунт в соцсети, напомнил, что я тот самый Тончик (как меня звали в детстве), который мешал ему работать на даче у станции «Отдых» Казанской железной дороги, оставил свой телефон и просил позвонить. И что вы думаете? Однажды в трубке раздался его знакомый с детства, такой добрый и всегда ласковый ко мне голос: «Здравствуй, Тончик. Это дядя Володя». Сказать, что я был рад, — это ничего не сказать. На первой же встрече, не давая никому говорить, даже дяде Володе, я постарался рассказать ему сразу обо всем, что со мною случилось за долгие годы, что мы не виделись. Среди прочего зашел у нас разговор о Ходорковском, и я поделился с ним сожалением, что мой отец, сам многолетний зека, так поступил с Михаилом. Дядя Володя тогда в своей обычной мягкой манере заметил: «Действительно, зря это он так, твой отец. Ну что у него — музей, что ли, отобрали бы?» (речь шла о музее истории ГУЛАГа, который отец основал в начале 2000-х и почти десять лет возглавлял как директор и который у него незадолго до смерти в 2013 году все-таки отобрали новые московские власти).

Войнович был и остается настоящим русским писателем и патриотом, а не все те, кто вечно трутся у трона — не важно, у чьего именно и в какие времена.

А еще интересно все, что происходит с отношением людей к памяти ушедших, особенно если эти ушедшие оказываются при жизни заметными людьми. Так, вдова моего отца Елена (даже фамилию называть не хочу), проведшая с ним вместе четверть века, вскоре же после его смерти заявила мне, что будет делать ремонт в доставшемся ей от отца громадном доме и что если я не заберу до конца текущей недели его вещи и книги, она их выкинет на помойку. Эта женщина, судя по всему, и жила-то с отцом долгие годы только ради имущества — безо всякого уважения к тому, что он делал в память пострадавших от сталинских репрессий. В итоге нам с библиотекарем Музея истории ГУЛАГа Валентином едва удалось спасти тогда, в 2013-м, лишь малую часть архива и книг… Совершенно другое дело с тем, что сделалось с архивом и со всем тем, что осталось после дяди Володи. Его вдова Светлана Колесниченко, ее дети и внуки от предыдущего брака чрезвычайно бережно отнеслись к памяти писателя, ко всему, что связано с его именем: я немножко помог им разобраться с архивом и знаю, о чем говорю.

А еще Владимир Войнович был очень чутким, пронзительно честным и точным в своей честности человеком. Например, он был категорически против того, что вытворяет Путин в стране и в мире. Но когда прочел мою книжку «Три войны России с Украиной» (Харьков, Folio, 2016), обратил внимание на то, что в ней сказано о Бандере (в том числе на то, что его именем вытворяли в Западной Украине во время войны), и спросил: «А на Украине это читают?» «Конечно, — ответил я, — прежде всего там и читают, книжка ведь в Харькове вышла. Это честная книжка, я не занимался тем, чтобы кого-то специально обелять или очернять». «Да, — заметил лаконично дядя Володя, — я это заметил». И это стало самой лучшей похвалой мне за всю мою жизнь, включая и то, что он вообще озаботился эту мою книжку пролистать.

А как он смеялся! При том, что заставить смеяться Войновича — это надо уметь. Однажды среди прочего я ему рассказал анекдот про три вещи, которые есть у всякой еврейской женщины: шлимазл-муж, гениальный ребенок и… немножко лишнего веса. Не смешно? Говорю же: надо еще уметь рассказать так, чтобы стало смешно. У меня, видимо, получилось, и как же тогда смеялся великий сатирик Войнович! А после того как отсмеялся, спросил: «Тончик, а ты ведь знаешь, что я вовсе не еврей?» А вы, кстати, в курсе? Войнович на самом деле по национальности серб, и более того — потомок адмирала царского флота. Чтоб вы знали. И он-то был и остается настоящим русским писателем и патриотом, а не все те, кто вечно трутся у трона — не важно, у чьего именно и в какие времена. Для Войновича время страны не важно, это все равно будет время Войновича.

Он мне так и не сообщил: писал ли он Чонкина, имея в виду Швейка, или нет. А я его и не спрашивал: это вовсе не важно, а важно то, что каждый на своем месте — и Швейк, и Чонкин.

…Мне кажется, что он вообще не ушел никуда. Что он, решив пошутить, залез, к примеру, на крышу и наблюдает оттуда с улыбкой за нами: ну-ка, думает, посмотрю я — что вы тут без меня вытворять будете, а потом выйду неожиданно и расхохочусь, глядя на ваши изумленные лица, и похвалю за то, за что стоит похвалить, и поругаю за то, в чем вы окажетесь не правы. Для меня это так и есть: для меня он, можете не верить, никуда не ушел. Голос его, такой добрый, продолжает звучать у меня в голове каждый день: «Здравствуй, Тончик. Это дядя Володя». Портрет его со стены всматривается в меня, вглядывается в самую душу, заставляя сверять каждое мое слово и каждый поступок с тем, как поступил бы и что сказал бы он сам. Мне это очень помогает в жизни: я в любой момент