Полное и окончательное безобразие. Мемуары. Эссе - Алексей Глебович Смирнов (фон Раух) Страница 93

галкам и воронам. Я их, злобных тварей, прикармливал, и они, на удивление прихожан, прилетали ко мне, и некоторые из них садились мне на плечо и даже на голову, царапая кожу своими когтями и вызывая у православных юродов подозрения в моей святости. Но я все равно не был выпавшим до конца из системы человеком — носил пиджаки со шлицами, ходил в кабаки, где пил водку под икру и семгу, имел красивых жен и любовниц, читал всю периодику, скупал книги и делал прочие мелкие гадости, свойственные своей подлой и сибаритской природе. Но социально я выпал из системы, никогда и нигде не сказав и не напечатав о ней ничего хорошего, вообще не участвовал в их выборах и страшно, чудовищно матерился по телефону, зная, что каждое мое слово аукается на Лубянке. Но я всегда завидовал людям, гораздо добротнее, чем я, выпавшим из системы. Завидовал, конечно, и Даниилу Андрееву. Тому же Володе Яковлеву ввиду его болезни было намного легче, чем мне, — он добротно выпал из системы. А Толя Зверев был полностью в системе, хотя и безобразно пил и хулиганил, — он очень хорошо разбирался в советских писателях, сожительствуя с их вдовами. Кроме Андреева, я знал еще одного чистого человека, выпавшего из системы, — это был Лев Федорович Жегин-Шехтель. Тот законспирировался в начале двадцатых годов и фактически игнорировал все ужасы советского режима. В юности я знал целый ряд катакомбников, тоже живших вне системы. И из них к искусству был близок мой наставник — коллекционер Валериан Владимирович Величко, воспоминания о котором опубликованы мною в католическом журнале «Символ». У меня очень долго была дурацкая идея жить в советской стране, игнорируя большевиков, и мне довольно долго удавалось это успешно делать, но потом красные меня выучили, потаскав по камерам, где меня колотили за своенравие, и я на себе узнал вкус их подкованных сапогов. А Андреев не пил, не шумел, не волочился за бабами, он и на фронт пошел со своей портативной пишущей машинкой и так и простучал всю войну писарем в блиндажах, гордясь тем, что не убил ни одного немца. Сейчас те, кто причислил себя стану победителей в холодной войне, банкуют и снимают урожай, но он скоро кончится, и в сусеках уже видно занозистое дно. В разной степени мы все, несогласные и не любящие большевизм, были мелкой и большой разменной монетой на зеленом сукне мировой игры за океаны и базы, за нефть и газ, за страны третьего мира и за умы и послушание многомиллионных масс средних людишек, шарахающихся, как овцы, из стороны в сторону и могущих вслед за вожаками сигануть в пропасть. Этот акт мировой трагедии отыгран, начинается следующий, а за ним развернется и настоящая мистерия войн континентов и рас. Но очень многим людям весь этот спектакль не нравится и совершенно им чужд. Их интересуют не эти глобальные вопросы, а как попить чистой водички, как съесть капустки и морковки без химических добавок, как не обидеть окружающих их животных; они знают, что деревьям тоже больно и они могут разговаривать, их волнует, как оградить своих детей от телевидения и интернета, откуда льется насилие и разврат. Это все религиозное отношение к жизни, и люди, занятые этими вопросами, выпадают из системы. И для них Андреев, ходивший босиком и молившийся травам и деревьям, — близкая и почти что культовая фигура. Надо всерьез понять, что возникает новая контркультура, имеющая в прошлом аналоги в битниках, хиппи, русских и восточноевропейских диссидентах, которые, имея университетские дипломы, работали дворниками и истопниками, потому что, по словам Огурцова, «на большевиков работать стыдно». Эта контркультура возьмет с собою не рыцарей-победителей в холодной войне, а людей, выпавших из системы, всех этих обоссанных и обосранных, избитых, замученных, сидящих по чердакам и подвалам или ходивших зимой и летом босыми, как Даниил Андреев. Вот сейчас в Москве есть культ слепого и безумного Володи Яковлева, который на мой вопрос в дурдоме, что принести ему поесть, сказал: «Павлина, попугая, индюка, страуса». Конечно, я его полюбил после этого. Я сам еще духовно не вылез из окопов и землянок холодной войны, считая, что освобождение России от красной чумы еще не состоялось. Были же самураи японской императорской армии, не сдавшиеся американцам и только недавно выманенные из джунглей их бывшими командирами, отдавшими им приказ по всей форме. Таких «самураев» в России сейчас много. Они отсиживались при большевиках, отсиживаются и при их юридических преемниках. Семьдесят процентов населения России вообще не участвуют ни в каких выборах, а из армии призывники бегут тысячами. Кризис доверия существующему режиму усиливается с каждым днем, а если к этому прибавить 15 лет отсутствия замен и профилактического амортизационного ремонта систем жизнеобеспечения, то гамбургер, где госворов-ство, общая техногенная катастрофа и каждодневная ложь СМИ, может стать смертельным для эрэфии, где каждый слой к тому же вместо соли посыпается толченым стеклом взаимной ненависти всех ко всем и ко всему. Самое поразительное для меня в произошедшем и происходящем — то, что нигде, ни в печати, ни по телевидению, ни по радио я не слыхал ни слова о плане выведения России из коммунистического ступора. Когда зауши вытаскивали Германию и Японию из послевоенной ямы, то там были и Маршалл, и наш Леонтьев, и Экхард, и еще черт знает кто. Сообща вытащили Европу из развалин, а в России… Невольно думается, что весь этот хаос и кредиты под хаос давались и даются умышленно. Я помню, как в квартире Лены Строевой на Васильевской улице, где я встречал и Володю Буковского, и Андрея Амальрика, и Есенина-Вольпина, и других, ныне живых и мертвых, все сокрушались об убийстве Джона Кеннеди, лидера свободного мира. Никто не знал тогда, что ирландское семейство глубоко завязло в черных деньгах мафии, и все очень в целом идеализировали Запад. Я помню, как наш с Гробманом приятель — колумбийский профессор Боб Белкнап всерьез уверял меня после бутылки водки, что комиссия Уоррена очень почтенная и что его отец-юрист хорошо знал Уоррена как кристально честного человека.

С тех пор свободный мир и Запад в целом подвергся диффузии и энтропийным процессам. Особенно это стало заметно после засорения югославских пашен радиоактивными стержнями американских бомб. И все это тоже приводит ко всякой всесторонней переориентации очень большого числа людей и их выпадению из системы. Огромное количество москвичей, петербуржцев (все равно он остался красным Ленинградом) и жителей других больших индустриальных городов уезжают в деревни и создают там небольшие замкнутые общины