Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 89

т. д. Корейцы же, кажется, сумели найти компромисс не только между конфессиями, но и между такими непримиримыми врагами, как рационализм (стремление к физическому выживанию и комфорту) и духовность (стремление обрести экзистенциальную защиту). Может быть, именно в этом и заключается тот новый урок, который они могли бы преподнести человечеству? Не поражая воображение бунтом против всего устоявшегося, как это делала Россия, но являя образец гармонии с миром. Этот образец лишь нужно выразить в эстетически обаятельных формах, создав героя, умеющего и вкалывать, и веселиться, и быть в мире с миром, не будучи тупицей и жлобом.

Тот же Мун Су вполне потянул бы на героя нашего времени, если его возвысить до символа. А это можно сделать именно потому, что он не идеалист-одиночка, которых можно найти где угодно, а «типичный представитель» влиятельной корпорации.

Будда, как известно, пришел к своему учению о том, что жизнь есть страдание и зло, когда юным счастливым царевичем столкнулся с тремя главными ужасами человеческого бытия, чьи имена болезни, старость и смерть. А мы с Мун Су добровольно отправились в приют, где они собираются для своего последнего торжества, – в дом Серебряного возраста, или, проще говоря, – в дом престарелых.

Ревнивая казахстанская власть лишила его бабушку въездной визы и, следовательно, возможности жить с сыном – приходилось отыскивать для нее временное убежище, пока семейные дела не утрясутся.

Перед долгой дорогой заходим в вездесущий «Макдональдс», наполненный старшеклассницами из соседней школы – все чистенькие, милые, оживленные, никакой жвачки, ни одной кривой ухмылки, вульгарной интонации…

И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть.

Сеул лежит среди гор – отойдя на сотню метров от ревущей деловой магистрали, можно заняться горным туризмом, а то и скалолазанием. Вокруг, например, моей Yeonhuiской обители сгрудились, словно овцы во время грозы, элегантные виллы со стильными стенами каменной кладки, из-за которых свешиваются охапки, копны, стога ярчайших или беломраморных цветов, извивы сосновых лап, шапочки миниатюрных кедров, аккуратные, словно кораллы цветной капусты – и тут же попадаешь в горное урочище, окруженное исполинскими когтями иссохлых дерев, с которых свисают до земли такие же иссохлые серые бороды. Под коими какой-то сообразительный кореец пристроил небольшой огородик.

Из этого первозданного мира неутомимая кукушка сулит артистическим постояльцам поразительное долголетие, граничащее с бессмертием.

А под циклопической бетонной эстакадой в ручье спокойно прогуливается белая цапля. И по каменным уступам небрежно разбрасывает серебряные косы самый настояший водопад. Но перевалишь через гору, через ее лесные дебри – с тростью это мне по силам, если не спешить – и попадешь в новый мегаполис, чтобы выехать из которого, иной раз требуются часы. Зато когда вокруг не остается ничего, кроме гор, лучше которых могут быть только горы, путнику тоже остается лишь дивиться, как им-то удается избежать ординарности? Они то стискивают каменной щелью, то распахиваются бескрайними далями – приедается все, только им не дано примелькаться…

Дом Серебряного возраста выглядит как горное шале. Однако на такое я насмотрелся и в Европе: чистота, отсутствие тесноты, доброкачественная пища, для Кореи, обожающей острое, вполне щадящая. Но близость смерти, оторванность от мира живых – это диетой не возмещается…

На диване напротив меня тяжело сидит седая, коротко стриженая женщина с широким простонародным лицом; она безостановочно двигает челюстью слева направо, как будто не может распробовать что-то неприятное. Она всю жизнь прослужила детям и внукам, но теперь старший сын заболел, две его сестры ухаживают за ним, да еще и напряженно работают, чтобы дать детям хорошее образование, а у нее склероз, одну ее оставить дома нельзя… Сегодня за обедом она отказывалась есть, сказала, что хочет умереть. Правда, потом, разговорившись, все съела.

Я пытаюсь рассказать, что в Европе уже начинают приравнивать уход за тяжелобольным родственником к государственной службе – платить зарплату, начислять пенсию, обеспечивать отпуск… Но выясняется, что все остальные обитатели дома совершенно довольны – лучащиеся милые старушки (образованные, не деревенские бабуси) и один старик: они приближаются к Богу, они не обременяют близких, а те, когда могут, их навещают…

Чтобы напрямую не спрашивать об их личной жизни, я задаю тонкий вопрос: когда жизнь была лучше – раньше или теперь? Теперь, не задумываясь, отвечают они (только женщина с короткой стрижкой все никак не может распробовать воздух во рту): сегодня намного больше комфорта, больше возможностей облегчать человеческие страдания…

Но ведь раньше люди больше помогали друг другу, меньше грешили – разве не так? Однако они не подхватывают эту привычную песню: им и сейчас помогают, и они сами помогают чем могут, а что до грехов, то грехами нужно больше заниматься своими – грешник ведь губит только самого себя, а другим он повредить не может.

Очень разумно… Толерантными и впрямь бывают только сильные, и среди российских верующих таких, видать, не густо: я читал исследование, согласно которому люди, называющие себя страстно верующими, намного чаще ощущают раздражение против мира. А у этих ни надменности, ни надмирности, ни надрыва, ни елея – молодые ребята-волонтеры ни дать ни взять веселая студенческая компания. У счастливых, защищенных людей нет надобности кого-то прессовать. Да мы и сами, когда ребенок пытается нас бить, обзывать, переносим это довольно снисходительно.

Когда я понял, что никакие вопросы не заденут чувств Мун Су, я решился задать ему пикантный вопрос: как христианство в его версии относится к сексу? Ответ был получен самый простой: любовь – это прекрасно, потому что в истинной любви люди отдают друг другу самое лучшее. Но в похоти, в которой люди тратят божественный дар на одноразовые удовольствия, превращая друг друга в неодушевленный предмет, – ничего хорошего нет. Хотя и здесь они вредят больше всего самим себе. Правда, еще и соблазняют тех, кто не тверд в вере, это нехорошо.

А если люди любят друг друга истинной любовью вне брака – это как? Если истинной, то это прекрасно. А истинна она или нет, судить могут только они сами, поэтому посторонние в это вмешиваться не должны. Другое дело, что и любящим не стоит афишировать свою связь, чтобы не соблазнять тех, кто не тверд в вере. И мне вдруг вспомнилось, что и неподалеку от моего Арт Спэйса кирпичный протестантский храм, напоминающий фабрику девятисотых, вместо колонн опирается на гранитный столб из книг и на гранитную же мощную пару прильнувших друг к другу мужчины и женщины. (Правда, храм располагался лишь в полуподвале, на первом этаже – столовая, еще же выше – офисы, – возможно, гранитная пара символизирует офисные романы.)

А самоубийство? Я-то считаю глубинной причиной