Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 91

А самый молодой и азартный просветленно произнес, что красивее всего в истории Кореи ему представляются века страданий. Ибо эти страдания выковали несгибаемую душу народа!

Оказалось, и под галстуками бьются романтические сердца! К которым я могу обратить свой драгоценный опыт работы с самоубийцами: убивают не страдания, убивают унижения, – если человеку удается создать красивый образ своего несчастья, он наполовину спасен.

Моя излюбленная идея встречает полное понимание, и, стопку за стопкой, я изливаю на своих новых друзей еще недобродившее вино моей любви к Корее. Я призываю их не обменивать золото своих великих страданий и побед на стекляшки заурядного процветания, не участвовать во всемирной борьбе за титул наиболее выдающейся ординарности, не искать любви властителей, задающих миру стандарты пошлости, – мы, изгои и пасынки, должны прежде всего поддерживать друг в друге достоинство неповторимости, не смотреть на хозяев мира глазами свинопаса, влюбленного в царскую дочь – тем более, что, чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей, а забегая вперед, искательно заглядывая в глаза, мы теряем не только достоинство, но и последние шансы на успех, остаться в гордом одиночестве просто даже более выгодно, это вызывает больше интереса…

Мы полировали сочжу пивом в какой-то забегаловке, галдя не хуже прочих мужиков (наша единственная дама незаметно исчезла), и, обнимаясь на прощанье, декламировали: да, скифы мы, да, азиаты мы с раскосыми и жадными очами!

Я уже не помню, они перешли на русский или я на корейский, но язык дружбы был понятен всем.

Назавтра корейская сочжу еще раз доказала свое равенство с русской водкой – голова пульсировала совершенно по-нашенски. Да еще и навалилась похмельная тоска… И я решил исцелиться красотой.

Чхандоккун – все-таки есть в мире совершенство! Можно сесть и упиваться видом на любую подсобку – даже в ней в тысячу раз больше прелести и выдумки, чем в любой из нынешних вавилонских башен, не пытающихся выйти из пределов сопромата. Посидишь там, опустив подбородок на трость, посидишь сям – и чувствуешь себя таким посвежевшим, словно принял пару стаканов огуречного рассола. Нет, экономить на красоте, воистину спасающей нас от ужаса нашей мизерности, это и означает ставить физические потребности выше психологических, хотя психология приносит нам неизмеримо больше страданий, чем физиология.

И когда мы поднимались к музею Ли Сын Мана, боль в деформированном суставе беспокоила меня не больше, чем жужжание мухи. Я спрашиваю Мун Су, почему он совсем не пьет – не по религиозным ли мотивам? «Вкус не нравится, – просто отвечает он. – Говорят еще, пьют для настроения, а я и так веселый». В полном соответствии с моей же теорией наркомании: человек не может смотреть на жизнь трезвыми глазами – он должен опьяняться какой-то прекрасной сказкой, а когда сказка рушится, он начинает добивать до нормы психоактивными препаратами.

Только во втором случае он мерзок и опасен, а в первом мил и щедр, как Мун Су. Когда он видит у меня в раковине невымытую посуду, он сразу моет ее так же мимоходом, как поднимает бумажку на чистой площади перед Национальным музеем, исполинским, будто Ноев ковчег, где растворяются без толкучки школьники из сотни автобусов (на фасаде развернут гордый плакат: по посещаемости музей первый в Азии и десятый в мире).

Чего ж ему не быть веселым и щедрым, не давать бесплатные концерты на саксофоне, когда к его стипендии нужно постоянно искать приработок, когда из комнатенки, где умещалась одна лишь постель, он перебрался в общагу для миссионерских детей, где они спят вдвоем на двухэтажной вагонке…

«Как вы ладите с соседом?» – «Хорошо, – удивляется он, – мы же не кошки с собаками».

Корейцы вообще ладят друг с другом. И в музейный парк, и в музей дверных замков (вот где утилитарное сливается с эстетическим: даже ручка деревенской задвижки вырезана в форме черепахи) нас пускают в неположенное время.

Однако к Ли Сын Ману нужно записываться заранее. К счастью, моя тросточка и отдаленность происхождения оказывают свое воздействие, и вот мы уже в идиллическом зеленом дворе, достойном отшельника-даоса. Статуя «отца Республики Корея» (английская надпись на постаменте именует первого президента Rhee Syngman) еще более призывно-благостна, чем памятник мистеру Ундервуду – основателю первого университета в викторианском стиле. Домик, где проходили первые министерские заседания, тоже вполне традиционно-идилличен, зато здание для экспозиции просто, как амбар. Фотографии только парадные: Ли Сын Ман в Шанхае, в Вене, в Гарварде, в Принстоне, в парламенте… И ни слова, ни штришка ни о «кровавом вторнике», когда отец Республики после фальсифицированных выборов перебил чуть не две сотни соплеменников, ни о том, что его мирной кончине на Гавайях предшествовало бегство на американском самолете…

Похоже, это был частный музей почитателей отца, оттого-то туда и пускают с таким разбором. А вот вам тканая картина: Ли Сын Ман, матерински склонясь, ограждает ладонями огонек корейской свободы. Но все-таки самое трогательное нас ожидало в последней комнатке, где были представлены спальные принадлежности президента и его европейской жены. На обозрение социально близких посетителей был выставлен хабэшный исподний пояс супруги с резинками для чулок, а в приоткрытом комоде виднелись кое-где подштопанные, а кое-где проносившиеся белые подштанники вождя (наши почитатели Сталина стараются растрогать нас его подштанниками лишь в словесной форме). Это при том, что одним из тяжких обвинений против Ли Сын Мана была коррупция…

Возможно, он просто не сумел справиться со своим окружением, считает Андрей Ланьков, по чьей фундаментальной монографии я еще в Петербурге входил в быт и нравы Кореи. А если бы Ли Сын Ман умер в момент обретения власти, он навсегда остался бы великим историческим деятелем.

Вот кого надо было бы привлечь к формированию романтического образа Кореи – профессора Ланькова. Ведь у каждого народа всегда будут сосуществовать две истории – история научная, озабоченная полнотой и точностью фактов, и история романтическая, воодушевляющая, творимая каждым народом в целях экзистенциальной защиты от исторических унижений. И Ланьков, будучи первоклассным ученым, обладает еще и художественным даром. История Кореи в его темпераментном изложении наполнена именно тем, что способно привлечь к этой стране взволнованное око мира, – в ней сталкиваются коварство и любовь, идеализм и авантюризм, алчность и бескорыстие, в ней действуют гениальные безумцы и наивные мудрецы, герои и предатели – ну, словом, все, что захватывает нас у Шекспира.

Не дожидаясь явления нового Шекспира корейскому народу, я бы на месте