По закону и по совести - Аркадий Иосифович Ваксберг Страница 6

Многие библиотеки были разрушены, опустошены. Случалось, что ценными книгами растапливали печки-«буржуйки», чтобы вскипятить воду, отогреть закоченевшие пальцы. Только одна библиотека мужественно и бережно хранила свои сокровища. Это была библиотека Румянцевского музея.

Там и надеялся раздобыть нужные книги Владимир Ильич. Дело это было, однако, нелегким: как выкроить время, для того чтобы пойти в библиотеку? Время, которого не хватало даже для самых неотложных государственных и партийных дел? А выдача книг на дом правилами библиотеки не предусматривалась.

Наверное, кое-кому эта сложность покажется надуманной, даже смешной. Что значит — «не предусматривалась»? На всякое правило бывает исключение. Книги на дом не выдаются? Хорошо, пусть так. Но какое все это имеет отношение к главе правительства, к Ленину?

Да, Ленина все знали, бесконечно уважали и любили. Да, он был главой правительства. Но ему и в голову не могло прийти, чтобы требовать или даже просить для себя исключений из общих правил.

Ленин все-таки получил книги — получил на одну-единственную ночь. Их принесли ему после закрытия библиотеки, а уже утром, к началу работы, книги снова стояли на полках.

Вождь революции, тяжело больной, измотанный нечеловеческим напряжением сил, предпочел не спать, работать сутки подряд, но не нарушать порядок — тот, что один для всех: для рабочего и академика, для крестьянина и главы государства.

Секретарь Ленина Лидия Александровна Фотиева вспоминает: «Пользуясь неограниченным авторитетом и любовью трудящихся, Владимир Ильич никогда не злоупотреблял своим положением и не допускал для себя каких-либо изъятий из установленных правил, порядков и законов».

Никогда. Это не преувеличение. Это правда.

Вот еще один случай из жизни Ильича. Он произошел за два с лишним года до истории с книгами — весной 1918 года.

Ленин пошел получать зарплату и с удивлением узнал, что ему вместо положенных пятисот рублей выписали восемьсот. Навели справки. Оказалось, что повышение зарплаты произвел управляющий делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич: пятьсот рублей были тогда весьма скромной суммой, и он хорошо знал, что Ленин часто недоедал, что, попросту говоря, он нуждался в деньгах.

Поступок Бонч-Бруевича, продиктованный любовью к Ильичу, заботой о его здоровье и благополучии, был, однако, незаконным. Совет Народных Комиссаров еще 23 ноября 1917 года — сразу же после провозглашения Советской власти — принял постановление, которое ограничило зарплату членам правительства предельной суммой — пятьсот рублей. И, конечно, управляющий делами Совнаркома не имел никакого права самолично вносить поправки в постановление правительства, какими бы добрыми ни были его намерения.

Владимир Ильич, разумеется, отказался от незаконного повышения своего заработка. Более того, он объявил Бонч-Бруевичу строгий выговор за его поступок. И тем самым показал не только пример бескорыстия, но и — это главное! — пример глубокого уважения к закону, нарушать который не позволено никому.

Будучи непоколебимым в своей верности закону, Ильич требовал того же и от других.

Как-то Ленин получил записку от ответственного сотрудника Совнаркома.

Автор письма просил Ленина помочь устроить на работу одну женщину, крупную специалистку, чей опыт и знания могли принести немалую пользу.

Обычно Ленин быстро и охотно откликался на такие просьбы — десятки, сотни людей каждодневно чувствовали дружеское участие Ильича, его заботу, его помощь. Но на эту записку Ленин откликнулся иначе.

Дело в том, что этой женщине пришлось бы работать в одном учреждении со своим близким родственником. Между тем давно замечено, что не всегда человек может быть требователен к брату или сыну так же, как к «чужому», к «постороннему».

Семейственность часто вредит делу. Потому-то еще в начале революции Совнарком издал декрет, которым строго ограничил совместную службу родственников.

Из-за этого и решился обратиться к Ленину сотрудник Совнаркома. Декрет «мешал» принять женщину на работу. А женщина эта, отмечалось в записке, — нужная специалистка. Так вот, «нельзя ли обойти декрет»?

Ленин ответил, что обойти декреты нельзя: за одно такое предложение отдают под суд.

За одно только предложение! Хотя бы даже оно исходило от столь ответственного и уважаемого товарища, каким был автор записки.

Потому что и уважаемые и неуважаемые в равной степени подчинены закону.

Потому что закон — свят!

Ну а правильно ли это? К чему еще какие-то святыни? А может, этот самый закон человеку не помогает, а мешает? Может, он не дает ему исполнить свое желание? Вполне хорошее желание. Как тогда быть?

Что же, очень возможно, что закон действительно кому-то помешает исполнить свое желание. Возможно даже, что в этом желании не будет ничего плохого — ведь люди в большинстве своем стремятся к хорошему.

И все-таки…

Давайте-ка, прежде чем делать выводы, познакомимся с письмом Славы Чернышева, пятнадцатилетнего паренька из Ростовской области. Он прислал его в редакцию одной газеты, где я это письмо и прочитал.

Письмо очень длинное, так что вряд ли есть смысл приводить его полностью. Лучше я коротко перескажу содержание, сохраняя весь ход Славиных рассуждений.

Учился Слава плохо. В пятом классе сидел два года, «задержался» и в шестом. Учеба ему будто бы не давалась. Впрочем, тут же Слава честно добавляет: «Да, по правде говоря, нет у меня к ней никакого интереса».

Отчего же нет?

А вот отчего: «К чему это вообще нужно учиться? Толк один: пойдешь вкалывать на завод или землю копать… Мускулы нужны, одним словом. А зачем мускулам Пушкин?..»

После этого «глубокомысленного» вопроса Слава переходит к своей главной «беде»: «Короче, школу я решил бросить, чтобы зря не тянуть мочалу, и подался на шахту. Пора работать. На шахте и только на шахте: там день рабочий короче, а денег за это платят больше».

На работу, однако, Славу не приняли. Вот он и негодует: «Директор сказал, что нет такого права принимать в шахту пятнадцатилетних. А я сильнее другого тридцатилетнего… Считаю, это глупо из-за каких-то параграфов мешать человеку работать. Что тут плохого, если я хочу жить самостоятельно, а не сидеть на родительской шее?.. Напечатайте, пожалуйста, про этого директора, что он формалист и буквоед; за такие дела его надо крепко пробрать».

Вроде бы все верно? Одни хотят учиться, другие нет. Вот этот юноша не хочет. Жаждет сам зарабатывать на хлеб. Ему мешает какой-то формалист. Взгреть бы того формалиста, не правда ли?

Нет, неправда! Совсем неправда!

Есть в этом письме такие суждения, с которыми даже неловко спорить. Например, вот это: «Зачем мускулам Пушкин?..» Я бы поспорил, да боюсь отклониться в сторону. К тому же, думаю, каждый и без меня сумеет убедить Славу Чернышева в том, насколько нелепо, насколько дико звучит эта