Александр Афанасьев - Наступление Страница 107

Когда начальник колонии и московский гость вышли из кабинета — кум тяжело, нехорошо взглянул на несговорчивого зэка.

— Обиженку играешь?

Терещенко промолчал

— Запомни одну вещь. Люди — могут быть не правы. А родина — всегда права. Потому что она, с. а, тебе жизнь дала. Мамка это твоя, понял? К тебе — с доверием, а ты мамку свою…

Сколько они молчали… сказать трудно. Просто сидели и смотрели друг на друга. Нет, не мерялись взглядами, ерунда все это, кто кого переглядит. Просто один — пытался постичь правоту другого, отбросить все то мерзкое, низкое, что есть в душе, копошащуюся там обиду, горечь, злобу. Вырвать это из себя, выплюнуть, выкинуть, забыть.

Как в свое время, в сорок первом — из-под расстрела, из пыточных на фронт шли. И ведь шли! Не для того, чтобы на ту сторону перейти — чтобы сражаться шли! И сражались! Почему-то никому не приходило в голову — сыпануть песку в работающий государственный механизм, отомстить за причиненную обиду. Ну не было тогда в головах этого.

Правильно это или нет — Бог судья. Но мы победили.

— На мне приговор висит — сказал после этого молчания Терещенко

— Об этом — не беспокойся. Другие люди решать будут…

Барыбино, продолжение

11 декабря 1987 года

— Так с тебя что, судимость не сняли? — изумился замнач

— Нет. Показали протест по моему приговору, внесенный замом генерального прокурора в Верховный суд. А дальше — как работать буду…

— Чудны дела твои господи…

— Как в гражданскую — подал голос молодой — тогда тоже, люди и со смертным приговором работали.

Водитель имел незаконченное высшее по истории.

— Сейчас не гражданская — сказал зам нач.

— Вот как? — послышалось с заднего сидения — а что тогда? Самая что ни на есть гражданская. Даже не гражданская — социальная. Уже идет…