Одаренный регент. Книга 7 - Тим Волков Страница 15

— Поставить Пушкина на трон? — с сомнением протянул Блэквуд, медленно вращая свой бокал. — Это кажется… немыслимым. Мальчишка, пусть и одаренный, правитель огромной империи? Вероятность этого ничтожно мала.

Воронцов резко опустил свой бокал на резной столик, отчего тонкое стекло жалобно звякнуло.

— Ничтожно мала? Эдвин, неужели ты настолько наивен? Или предпочитаешь закрывать глаза на очевидное? Это не просто вероятно, это почти предопределено, если мы не предпримем решительных мер.

Он встал и подошел к окну, всматриваясь в бушующую за ним стихию.

— Влияние Пушкина при дворе огромно. Это понятно даже самому последнему слуге, что служит там.

Блэквуд вздохнул, откинувшись на высокую спинку кресла, обитого темно-зеленым бархатом.

— Хорошо, Григорий Алексеевич, допустим, ты прав. Но что мы можем предпринять? Пушкин… он ведь не обычный человек. Ходят слухи о его… способностях. И я говорю сейчас не о его даре. Говорят, что он владеет тайными знаниями, что он очень способный маг, одаренный. Действительно одаренный. И к тому же, не стоит забывать о его близости к покойному Императору. Его тень до сих пор витает над дворцом, и Пушкин умело этим пользуется.

Раздражение Воронцова нарастало. Он отвернулся от окна и несколько раз прошелся по персидскому ковру, расстеленному перед камином.

— Я прекрасно осведомлен о его силе, Эдвин. Именно поэтому я и настаиваю на немедленных действиях. В одиночку мы с ним не справимся. Нам необходимо объединиться. Собрать всех, кто понимает, какая опасность нависла над империей. Всех, кто верен старым порядкам, кто ценит стабильность и традиции. Только так мы сможем предотвратить эту… катастрофу.

Он остановился напротив Блэквуда, его взгляд был полон решимости и беспокойства.

— Влияние Пушкина растет с каждым днем. Он окружил себя преданными людьми, его речи находят отклик в сердцах не только аристократии, но и простого народа.

— Но как мы можем действовать? — спросил Блэквуд, нахмурив брови. — Открыто выступить против него? Это равносильно самоубийству. У него слишком много сторонников. И к тому же, Григорий Алексеевич, ты забываешь одну важную деталь. После смерти Императора Пушкин… он словно исчез. Затворился в своем доме, никого не принимает. Говорят, он глубоко подавлен утратой. Сомневаюсь, что в таком состоянии он помышляет о троне.

Блэквуд отпил немного кларета, задумчиво глядя на огонь в камине.

— Мне кажется, мы преувеличиваем опасность. Возможно, он просто скорбит, переживает тяжелую потерю. Это вполне естественно.

Воронцов резко повернулся к нему, его лицо исказила гримаса раздражения.

— Скорбит? Эдвин, ты настолько наивен, что это просто поразительно! Ты думаешь, такая натура, как Пушкин, способна долго пребывать в унынии? Он человек амбициозный, жаждущий власти и признания. Как и все люди. Сейчас он, возможно, и подавлен, но это лишь временное затишье перед бурей. Как только он осознает, какие перспективы открываются перед ним в связи со смертью Императора, как только поймет, что трон практически бесхозный, он мгновенно изменит свое мнение. Он увидит возможность реализовать свои самые смелые замыслы, воплотить в жизнь свои… самые дикие фантазии. И тогда, поверь мне, он не остановится ни перед чем.

Воронцов сделал несколько шагов по комнате, жестикулируя и повышая голос.

— Он окружит себя льстецами и интриганами, которые будут нашептывать ему на ухо нужные слова, подталкивая к захвату власти. Он использует свою популярность, свой дар убеждения, чтобы склонить на свою сторону народ. И прежде чем мы успеем опомниться, он уже будет сидеть на троне, как ни в чем не бывало.

Он остановился напротив Блэквуда, глядя ему прямо в глаза.

— Пойми, Эдвин, Пушкин — это не просто поэт. Это человек с огромной внутренней силой, с неукротимой энергией, способный на самые неожиданные поступки. Он — хамелеон, умеющий приспосабливаться к любым обстоятельствам. Сейчас он играет роль скорбящего друга, но это лишь маска, за которой скрывается хищник, готовый к броску. И мы должны быть готовы к этому броску. Мы не можем позволить ему захватить власть.

В его голосе звучала неподдельная тревога, и Блэквуд, слушая его, невольно почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Возможно, Воронцов и прав. Возможно, опасность действительно гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

— Не обязательно действовать открыто, — ответил Воронцов, понизив голос. — Мы можем действовать… исподволь. Распространять слухи, дискредитировать его в глазах общественности, находить компромат. Мы должны посеять сомнение в его способностях управлять империей, указать на его… эксцентричность. Мы должны убедить всех, что он не тот человек, который нужен сейчас Российской Империи.

Он приблизился к Блэквуду и добавил тихим, зловещим шепотом:

— Иначе, Эдвин, иначе Пушкин взойдет на императорский трон. И тогда… тогда ни нам, ни нашим детям не будет пощады. Он изменит все. Перевернет мир с ног на голову. И мы будем первыми, кто пострадает.

В камине с треском лопнуло очередное полено, разбрасывая вокруг искры, словно подчеркивая серьезность произнесенных слов. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном и тихим потрескиванием дров в очаге. Оба аристократа погрузились в мрачные раздумья, каждый из них обдумывал план действий в этой непростой и опасной ситуации.

* * *

Тьма вокруг оживала. Чёрные сущности леса, скрежещущие и извивающиеся, возникали из мрака. Они двигались, словно тени, но были плотными, как смола. Илария напряглась, рядом заскрипел зубами Кардос, сжимая оружие. Его люди встали в боевую стойку, хотя в их взглядах плескался страх. Даже опытные дикари не были готовы к тому, чтобы встретиться с этим.

Я успел развернуться и вытащить меч, прежде чем первая сущность бросилась на нас. Я уклонился, чувствуя, как холодный воздух разрезает мне щёку, словно невидимый коготь проскользнул в миллиметре от кожи. Вокруг всё смешалось в хаосе — крики людей Кардоса, взрыв энергии от заклинаний Иларии, шипение сущностей, чьи голоса звучали, будто шелест тысяч сухих листьев.

Но тогда я ощутил это.

Сначала это было просто чувство — нечто тёмное, глубокое, словно волна чёрного пламени зашевелилась внутри. Затем пришла ярость. Она не была моей. Это было что-то чуждое, древнее и безжалостное. Я замер, ошеломлённый, пока тьма внутри росла. Мгновение длилось вечность, пока меня не захлестнула эта сила. Я чувствовал её, каждую крупицу. Чужую и… мою одновременно.

— Ты чего встал⁈