Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев Страница 2

— У меня есть доступ в коридор, ведущий к покоям. Я подметаю там каждое утро, начиная с часа Зайца. Я ни разу не переступала порог спальни, потому что порог этот охраняется евнухом по имени Сабуро, который не пропустил бы и тень без разрешения старшей служанки.

Тонкая черная бровь Фудзино приподнялась на полпальца — крошечное, едва заметное движение, выдавшее, что мой ответ ее удивил. Дворцовая прислуга низшего ранга обычно не знала имен евнухов высшего ранга. Я знала. Я записала их в первый же день, в маленькую внутреннюю тетрадь памяти, которую всегда носила у себя в голове. То, чего у тебя нет — никто не сможет отнять. А самое ценное в мире — это знания. Информация.

— Гребень твой, — повторила Фудзино, возвращаясь к главному.

Я молчала, потому что отрицать было бы глупо, а подтверждать — еще глупее.

— Гребень твой? — голос ее похолодел еще на градус.

— Мой, — сказала я. Смысла отрицать не было, все «сестры» служанки видели мой гребень, кто-то завидовал, кто-то хвастался своим, кто-то не обращал внимания, но то, что этот гребень мой — знали все.

В рядах фрейлин одна из женщин — пожилая, в темно-сером, с лицом, изрезанным сухими морщинами вокруг рта, — тихо, скорбно охнула, и звук этот разнесся по двору с театральной отчетливостью. Аканэ опустила голову еще ниже, пряча торжество в складках воротника, и я увидела, как чуть напряглись ее плечи — она готовилась услышать приговор. Удавить шелковым платком… если бы я была знатной дамой мне бы дали написать стихотворение перед казнью. Но стихи служанок никому не интересны. О чем могут написать служанки? О том, как мыть полы и стирать белье? О, белизна лотоса моих простыней…

— Я потеряла этот гребень шесть дней назад, — сказала я, говоря быстрее, чем хотела, потому что чувствовала, как утекает мое время. — В прачечной, у западной стены, рядом с большой кадушкой для золы. Я искала его весь вечер. Я спрашивала у двух служанок, не видели ли они. Я даже разгребала остывшую золу пальцами, потому что подумала — а вдруг упал туда, когда я наклонялась за щелоком.

— Спрашивала. У кого?

— У… — горло у меня сжалось, и пауза эта получилась длиннее, чем мне хотелось, потому что в ней Фудзино должна была услышать то, что я не говорила, — у Тайко, младшей прачки. И у… госпожи Аканэ.

Я не повернула головы. Я смотрела прямо на Фудзино, на тонкую вертикальную складку, прорезавшую ее набеленный лоб между бровями, но я знала, как знают спиной, что Аканэ сейчас подняла глаза — на мгновение, на одну короткую вспышку, — и наши взгляды встретились без участия лиц.

Аканэ, шесть дней назад, в полутемной кладовой, где пахло свежим крахмалом и подогретым уксусом, угощавшая меня треугольным рисовым колобком с соленой сливой внутри. Аканэ, мягко смеявшаяся над моими историями о провинции, кивавшая, поддакивавшая, спрашивавшая со сладким любопытством, скучаю ли я по дому. Аканэ, между третьим и четвертым колобком сказавшая полусонно: «Не расстраивайся из-за гребня, найдется. Может, ты его обронила в коридоре, когда шла мимо покоев госпожи?»

Тогда я ничего не подумала. Тогда я была благодарна за участие. Сейчас я смотрела в набеленное лицо Фудзино и понимала, что меня кормили рисовыми колобками, как кормят гуся перед праздником — чтобы стал жирным и большим. И чтобы его мясо скворчало на сковороде, выделяя внутренний жир, который потом утирают с пальцев или облизывают их. Аканэ, ты змея.

— Госпожа Фудзино, — сказала я, и слова теперь шли медленно, потому что я выбирала каждое из них, как выбирают камни, перебираясь через ручей, — меня подставили.

Тишина выгнулась в воздухе, как натянутая тетива. Снег падал чаще, крупнее, и на черных волосах Аканэ уже белели две или три снежинки, не успевшие растаять. Где-то в правом крыле павильона звякнула посуда, и тут же звякнула снова — кто-то нес поднос с чаем, и руки у этого кого-то дрожали.

Одна из фрейлин в заднем ряду — та самая, в темно-сером, — позволила себе короткий, режущий смешок.

— Какая дерзость, — сказала она тонким, как игла, голосом. — Дочь провинциального счетовода обвиняет дворцовых служанок в подлоге.

— Дочь архивариуса, — поправила я тихо, и сама удивилась тому, как ровно это прозвучало.

— Что ты сказала?

— Мой отец — архивариус Третьего ранга при провинциальной управе Овари. Он не считает деньги, госпожа. Он находит несоответствия между тем, что записано в документах, и тем, что есть в действительности. Это другая работа. Совсем другая.

Узкие темные глаза Фудзино сузились еще на волос, и в них впервые мелькнуло что-то, не похожее на холод, — мелькнуло и пропало, придавленное обратно весом тренированного лица.

— И какие же несоответствия, — спросила она с обманчивой неторопливостью, и я услышала, как одна из фрейлин позади нее затаила дыхание, — ты находишь в этом деле, дочь архивариуса?

Я сглотнула, и сухое горло отозвалось болью.

Это был тот самый момент, ради которого я и стояла на коленях с самого утра, перебирая в голове варианты и способы. У меня будет только один шанс. Если я скажу «не знаю» — меня уведут в холодную, переоденут, заставят принять ванну и к закату увезут на Западное кладбище, удавленную тонким шелковым шнуром. Если я прямо обвиню Аканэ, не имея доказательств, — будет то же самое, только быстрее, потому что Аканэ заплачет, может быть даже упадет в обморок и конечно же отметет все мои слова. Она подготовилась к этому еще когда угощала меня рисовыми колобками в кладовой, никто не поверит мне. Все поверят ей — доброй Аканэ, которая приглядывала за неблагодарной дочерью какого-то там мелкого чиновника из провинции.

У меня было время подумать — с самого утра я только и делала что думала, стоя на коленях и изучая трещины на полированных каменных плитах.

Я знала, что Принцесса больна семь ночей, а я во дворце двенадцать дней. Семь меньше двенадцати. Если бы я хотела навредить, я начала бы раньше, а если я начала бы только что — почему болезнь длится дольше, чем существует моя возможность подложить куклу? Никто из них этого не сосчитал. Они смотрели на куклу, а не на даты.

Я знала, что эти куклы и травы — деревенская магия, которой обмениваются на ярмарках старухи, и ни одна