День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов Страница 2

Откусываю. И буквально замираю. Сначала мороженое леденит и сводит холодом передние зубы.

Оно плотное и очень необычное на вкус. Масляное, сливочно-сладкое, не то что в моей прошлой жизни — не воздушная пенка, превращающаяся во рту в сладкое молоко.

А настоящая пломбирная масса, от которой, по всей видимости, мои вкусовые рецепторы начинают танцевать что-то типа «Чунга-Чанги», будь у них ноги и конечности.

Эта вкусная прохлада, эта сливочность тягучая, обволакивающая, покрывает в июльский жаркий день язык и нёбо белой бархатной плёнкой.

И в этой десертной тягучести живёт ещё один вкус — тонкий, едва уловимый. Вкус ванили.

Чёрт побери, а ведь это вкус самой настоящей ванили. Так же как и сливок.

Хитрых вкусовых добавок, обманывающих мозг человека, ещё не придумали.

Точнее, придумали, но ещё не внедрили массово в производство.

Мне кажется, что я начинаю понимать тех, кто в прошлой жизни говорил о том, что продукты в Союзе были натуральными.

Я ем мороженое не «со вкусом ванили», а с ванилью. Без растительных жиров и пальмового масла.

Вафельный стаканчик цвета печенья пропитывается пломбирной влагой — не размокает, нет, а становится чуть более податливым.

Когда я откусываю его край, он приятно похрустывает. Эти два ощущения — хрустящее снаружи, тающее внутри, холодное и одновременно нежное — отлично сочетаются.

Вафли дают свой чуть поджаренный привкус, и он вплетается и смешивается с пломбирно-сливочной массой.

Я зачерпываю палочкой последние остатки массы, потом отправляю в рот стаканчик.

Похоже, это отдельное удовольствие — съесть пустой вафельный стаканчик без мороженого.

Дохожу до первой торговой точки, где азербайджанцы в огромных кепках-аэродромах торгуют цветами.

У них в импровизированных витринах, представляющих собой короба со стеклянными стенками и деревянными рёбрами, стоят гвоздики.

— Розы есть?

— Слушай, брательник, зачем тебе розы, возьми гвоздики, любая тебе даст!

— Гвоздики не нужны, нужны розы.

— У меня только гвоздики, посмотри, какой свежий, красивый товар! Всего рубль пятьдесят штука, для тебя лично — рубль!

Он молниеносно извлекает из короба одну гвоздику, расправляет быстрыми движениями бутон и нажимает пальцами на чашечку — зелёный стаканчик, из которого растут лепестки.

— Сам попробуй, уважаемый, какой крепкий! Неделю стоять будет, гарантию даю!

Я не ведусь на его манипуляции и повторяю вопрос:

— Розы есть? Где розы найти?

Он делает вид, что теряет ко мне интерес, убирает цветок обратно и мотает головой.

Я отхожу от него, делаю пару шагов, теперь он понимает, что я пойду искать цветы дальше на рынке. Тогда он снова обращается ко мне:

— Э, брательник, подожди, да. Пойдём.

Он что-то говорит на своём ближайшему продавцу, у которого такая же витрина, и быстрым шагом направляется к грузовому въезду в рынок.

Через сорок минут я возвращаюсь к метро с огромным букетом роз, купленным за сто рублей.

Все девушки и молодые женщины смотрят в мою сторону, улыбаются.

Мне кажется, что я даже в своём прошлом не покупал таких букетов, хотя там я на женщин денег никогда не жалел.

Пока еду обратно, думаю о словах профессора Лебедева. Жаль, я у него не спросил: если моё 26 июля вдруг закончится и я попаду в 27 июля, это будет 27 июля, следующее за моим последним 26 июля, или любое другое, которое я пережил? Например, вчерашнее, или самое первое?

Когда выхожу, то впервые замечаю вывеску «Фотоателье».

Останавливаюсь, потому что в голове рождается мутная идея.

В прежние времена люди специально делали фото на память.

Почему?

Да потому что это была почти единственная возможность сохранить реальный образ человека. В памяти он стирается или в лучшем случае видоизменяется.

Это единственный реальный отпечаток прошлого.

Что если я сфотографируюсь с листком бумаги, на котором напишу: «Вчера было такое-то по номеру двадцать шестое июля. Вчера происходило то-то и то-то, сегодня вот это и вот это. И дальше всё, что помню про текущий день?»

Тогда получается, что непроявленная фотография, так же как и негатив, не будет подвержена перезагрузке.

Я стою и смотрю на вывеску, решаюсь зайти.

В небольшом зале стоит огромных размеров фотоаппарат с чёрным тканым фокусировочным мехом в виде гармошки.

Пахнет кислотными химикатами — резко, как в поликлинике, только не лекарством, а чем-то похожим на серу и уксус.

Кажется, что этот запах… Он будто консервирует время. Если у запаха был бы цвет, то этот я назвал бы черно-белым.

На стенах фотографии моделей, красивых женщин и импозантных мужчин.

Они все смотрят куда-то в сторону.

Блин, а ведь можно попросить…

Напротив фотоаппарата чёрный бархатный занавес.

— Гм-гм, — покашливаю я, обозначая своё присутствие.

Выходит мужчина в очках, в рубашке с закатанными рукавами, с седыми усами, смотрит на меня.

— Добрый день, — приветствую я его.

— Добрый, — отвечает с выжидающим взглядом.

— Мне нужно сфотографироваться.

— Да, пожалуйста, на документ или на память?

— Портрет. Но мне нужно, чтобы в кадре был листок бумаги. Я напишу на нём текст, и вы снимете меня с этим листком.

— Мне нужен портрет с листком, так чтобы в кадре ещё сохранился листок. Важно, чтобы на бумаге всё было читабельно.

— Простите, — отвечает фотограф, — не понял.

— Я напишу на листике текст, буду держать его перед собой, а вы снимите меня с этим листком.

Понимаю заранее, что он должен удивиться моей просьбе.

Фотограф хмурится, молчит секунды три, смотрит на меня поверх очков. Я замечаю, что в его глазах есть всё, что угодно, кроме удивления: и усталость, и непонимание, и раздражение.

— С листком? — переспрашивает.

— Да. С листком бумаги, на котором написан текст.

— Зачем?

— Это не важно.

Он снимает очки. Протирает их платком. Надевает обратно. И говорит — медленно, как объясняют ребёнку:

— Я не смогу вам помочь.

— Я хорошо заплачу за портрет. Вы же делаете портреты? Сколько вы хотите? Пятьдесят, сто рублей?

— Послушайте. Я делаю портреты. Но портрет — это искусство, в нём нет места вашим желаниям. Это работа художника.

Ни хрена себе! Он не соглашается? Не хочет денег? Мало предложил?

Тем временем он продолжает мне вешать лапшу на уши:

— В портрете важна композиция, момент, атмосфера. Это процесс взаимодействия с тем, кого я фотографирую.

Ну да, ну да. Процесс взаимодействия с деньгами того, кого ты фотографируешь.

— Мне не нужна атмосфера и всё такое. Просто — снимите. Двести рублей.

— Не буду.