Гимназист - Владимир Лещенко Страница 29

Со стороны где обретался «типа граф» донесся смех.

Затем тонкий голос затянул:

Мой милый,

Что ты сделал надо мной?

Ты оставил меня горькой сиротой.,

Пение прервалось взрывом хохота и бранью:

— Машку за ляжку? А кто Дуське руки за пазуху сувал?

— Да иди ты к лешему — небось не монашки!

…Вздохнув он решительно толкнул дверь.

В передней Сергея ждал сюрприз — девочка лет восьми стремительно бросилась ему на шею.

— Сереженька, Сереженька! — восклицала она, звонко чмокая его и явно искренне радуясь, что видит его.

— Здравствуй, Катя! — сказал Сергей, поднимая и целуя… сестру?

— А мы тебя ждем с няней цельный час, — щебетала Катя. — Я в гостях была, мы в лото играли… У Мардановых такие котяточки!

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — сказала няня, дряхлая уже старуха Лукерья — или как сгинувший неведомо куда Суров говорил в детстве — баба Луша. (Из бывших дворовых деда по матери, — между прочим сообщила ему память прежнего хозяина тела)

— Здравствуй, нянюшка! — с неожиданной для себя теплотой сказал попаданец.

— Я нарочно не ложилась: все тебя ждала, — продолжала Катя, торопливо переводя дух. — Мама, и тетя, и все уехали в гости… Мы одни дома с Лукерьей… Еще Аксинья в кухне… Дай, дай… я повешу!

Она вскочила на стул, повесила пальто на вешалку и спрыгнула прямо на шею брату, заливаясь своим заразительным смехом, звонким, как колокольчик.

— Я рада до смерти, что ты пришел! Дай, еще поцелую… Раз, два… Еще! Люблю целоваться…

Ее кудрявая головка с блестящими светло-карими глазами, с розовыми от волнения щеками и милыми ямочками на них вдруг показалась Сергею просто очаровательною. Катя была особенно оживлена, проведя вечер в гостях и оставаясь теперь дома без старших.

— Мама не любит целоваться, — щебетала она, входя в комнаты. — Лена тоже не любит: она только подзовет и поправит волосы или руки велит мыть… И мама велит руки мыть! А я так люблю целоваться, так люблю… страх как!

— Руки мыть надо… мама правду говорит! — поддержал семейную гармонию попаданец. А то животик заболит!

Катя взяла брата за руку и принялась ходить с ним по комнате, стараясь попадать в ногу.

— Вот нынче весело было у Мардановых — не знаю даже и как сказать! До чего весело! — щебетала она. — Мы надели на котят колпачки… Ты не можешь вообразить, до чего они были уморительны!..

— Надеюсь, вы не слишком надоедали котикам? — человек будущего с его ответственным отношением к домашним питомцам ожил в нем.

— Ой — да они такие игривые! А Вовочка паровозик сломал: сидит весь красный-прекрасный, а плакать стыдится… Смешной этот Вовка!.. Ах, да! Знаешь, Сережа, что мы сейчас с няней делали? Ели картошку в кухне: Хочешь?

Сергей вдруг ощутил волчий аппетит и подумал, что очень хочет есть. Через минуту они оба с Катей сидели в кухне на одном табурете перед простым, некрашеным столом и уписывали за обе щеки печеный картофель, который изготовила для себя приходящая кухарка. Аксинья, здоровая, скуластая баба, стояла у печки, уткнув руки в боки, и, ухмыляясь, смотрела на них.

— Хлеб да соль, — сказала баба Луша, входя в кухню и присаживаясь на постель кухарки. — А у тебя, Катенька, опять чулочек спустился. Дай, я поправлю.

У Кати — как вспомнил Сергей прежнюю жизнь — действительно всегда было что-нибудь в беспорядке: или чулок спущен, или тесемка сзади болтается, или нос выпачкан в чернилах, за что ей постоянно доставалось от матери и особенно от сестры.

— Наши-то все разъехались, — заметила няня, поправив на своей баловнице чулок. — Только Елена Павловна дома: слышь, учится.

Сверху доносился монотонный голос Елены, читавшей что-то подругам.

— Точно по покойнику читает, — сказал Сергей, вдруг развеселившись.

Катя закатилась смехом, а Сергей, глядя на нее, подумал: «Как она мило смеется!»

— А что, Сережа, ты, когда будешь большой, можешь сделаться генералом? — спросила вдруг Катя:

— Могу… — немного подумав ответил он. («Но не хочу!» — пронеслось у него. Армия его и в будущем совсем не привлекала — а уж тут…)

— Как же? Генералы все толстые, а ты худой?

Сергей невольно рассмеялся

— Ну… не все генералы толстые… Суворов был вот худой.

— А что, еврейских деток нельзя дразнить жиденятами? Ведь это нехорошо?

— Скверно… — согласился попаданец, кивнув.

— Я так и говорю Вовочке… А зачем Пугачев убивал детей? Разве они виноваты? Разве они понимают что?

«Господи — малышка! Какая ты умная и добрая! Ох — бедное ваше поколение — такое предстоит увидеть…» — пожалел Сергей жителей этого времени. Да ведь и его современники кое-что повидали — и голод без малого и войны и крах державы и неспешно, но явно приближающийся крах цивилизации…

— У нас был Пугачев, а у французов к примеру Робеспьер, — неопределенно пояснил он. Он тоже много народу казнил.

— Робеспьер это у которого Дантон?

— Да… ты много знаешь, Катюша! — похвалил он и вспомнил из еще советской — Боже мой! — школы. Как после урока истории придурок и записной болван Жека Сусоров (вот кого бы к «пошехонцам»!) выкрикивал дурацкую шутку-рифму:

— Дантон — гондон! Дантон-гондон!

— А скажи — Сереженька — я вот ни у кого не слышала — а расскажи мне про котячьи яйца?

Изо всех сил Сергей постарался не выдать гримасу изумления. От маленькой совсем девочки и такой вопрос… У них в доме была кошка — старая серая Томка помершая аккурат в феврале — так что вряд ли Катя видела взрослых котов вблизи — промелькнуло у него…

— Ну Сережечка, — продолжила Катюша, я знаю — из куриных яиц вылупляются цыплята — а из каких яиц котята появляются? Из котячьих же наверное!

— Нет, сестричка, — с некоторым облегчением сообщил Сергей. Ты знаешь — я ни разу не видел и не слышал чтоб котята вылуплялись из яиц!

— А в гимназии вам не рассказывали про котячьи яйца?

— Нет — вот те крест! — перекрестился Сергей — не рассказывали! Мы вообще кошек не изучали! (И ведь почти что и не соврал!)

— Жалко…

— А индусы зачем против англичан бунтовали? — продолжила сестренка.

— Это из-за веры! — немного подумав произнес попаданец вспомнив опять-таки научпоп своего времени и одновременно радуясь что скользкий вопрос размножения удалось миновать. У индусов корова священная, а им дали патроны, смазанные говяжьим жиром!

Катя слушала его, широко раскрыв глаза, но потом ее начало