Севастополь 1941 - Евгений Миров Страница 3

За спиной у меня корабль продолжает жить своей ночью, и это слышно спиной. У правого борта не остановили спуск: подошвы бьют по ступеням вразнобой, кто-то внизу принимает людей и считает вслух, сбиваясь и начиная с единицы. Машина держит те же обороты — мостик не сбросил ни узла, и правильно сделал. С кормы тянет горелым маслом. Дальше, за молом, город отдаёт короткие вспышки, и между ними на воде успевает проступить полоса вешек, по которой нам нельзя выйти ни на сажень.

— Минреп! — Ковтун вскидывает свободную руку.

Петля уходит с плеча. Верхний шлаг сходит чисто, нижний цепляется за содранную сезневкой кожу и виснет над водой; я разжимаю пальцы прежде, чем он затянет их. В падении витки расправляются и накрывают минреп — но свободный конец ложится поверх шеста.

— Крюк вниз!

Ковтун валит древко к планширю. Я подхватываю концом крюка дальнюю ветвь петли и проталкиваю её под минреп. Вода давит на плоский бок крюка и выворачивает шест наружу; Ковтун подаёт его вверх с волной, я налегаю сверху и держу зев под тёмной чертой троса.

— Дейнека, выбирай по пальцу!

Лебёдка щёлкает по одному зубу. Обе ветви сходятся и прижимают мокрый минреп к зеву. Через дерево проходит другая дрожь — уже не удары волны, а волочение тяжёлого троса по металлу.

— Есть хват! — Ковтун чувствует это раньше, чем видит: шест перестаёт биться. — Куда его?

— Бросай!

Он отскакивает. Крюк скрежещет по планширю, вырывается из петли и повисает на страховочном конце. Корабль тянет всю систему на себя: рабочий линь выпрямляется от лебёдки через мои руки к кнехту, и я оказываюсь внутри его дуги — тумба впереди, барабан за спиной, натяг у левого бедра.

Рывок выпрямляет локти до отказа. Линь прожигает ладони, плечо бьётся о кнехт. Пол-оборота вокруг тумбы ложится, второй шлаг подпрыгивает на высоте голени. Прижать сапогом — и следующий рывок затянет ступню к железу; я поддеваю линь тыльной стороной кисти.

— Ковтун, прижми ниже моего локтя! К свободному концу не лезь!

Он наваливается на линь у тумбы, а я продавливаю второй шлаг под первым. Кнехт принимает нагрузку, и линь перестаёт резать — отдаёт низкий ровный гул, каким звучит натянутый трос, которого не трогают.

Дальше мускулы не решают ничего. Массу заряда руками не оттащить; её отведёт собственный ход корабля, если отдать линь в верный момент. Раньше — дугу не довернёт и мину прижмёт обратно к борту. Позже — маятник качнёт её туда же кормовым рывком. Я считаю вслух: счёт держит не только меня.

— Раз. Два.

Именно на «два» корабль качает боковой волной, дуга провисает, и шар вместо того, чтобы уходить, идёт ближе к борту.

— Не отпускай! — Холод проходит по чужому позвоночнику быстрее счёта, и я перехватываю ходовой конец накрест. — Держим!

— Корпус выправляется! — Дейнека ловит палубу коленом и переносит вес вслед за уходящим креном.

Полтора метра волна забрала, а с ними и прежний расчёт; поправку приходится брать сейчас, пока шар режет наш курс поперёк.

— Три с половиной! Четыре… Отдай!

Ровно на слове Дейнека отбрасывает защёлку и отдёргивается от рукояти. Я отпускаю ходовой конец: два шлага ползут по круглой головке кнехта, пенька в последний раз обжигает ладони, витки утягивает за планширь. Барабан срывается на свободный ход; освобождённая рукоять бьёт назад с силой кузнечного удара и всё-таки достаёт Дейнеку по предплечью. Короткий вскрик он обрывает зубами и прижимает руку к груди, но с места не сдвигается.

— Дейнека!

— Цела рука. Барабан смотри. — Он выталкивает слова сквозь зубы и прячет предплечье под борт бушлата. Локоть прижат к рёбрам, а кисть уходит в сторону под углом, которого здоровая кость не дала бы.

Мина, освобождённая от натяжения, качается по широкой дуге прочь от нас. В мутной пене рогатый силуэт проходит на расстоянии вытянутого весла и гладкой скулой — не рогом — чиркает выступ у миделя. Сухой металлический стук, каким отзывается пустая бочка под молотком. Шар откатывается в темноту за кормой, утягивая за собой петлю на оборванном минрепе.

Стук ещё звучит в ушах, а у правого борта сапоги один за другим опять находят мокрые ступени. Барабан крутится вхолостую, рукоять ходит веером.

— Защёлку не трогать, пока сам не встанет! — Я перехватываю Ковтуна за плечо. — Защёлкнешь на ходу — зуб сорвёт и железом в лицо.

Гринько подходит с наветренной стороны, и первое, что он делает, — смотрит не на меня и не на Дейнеку, а за корму, туда, где темнота уже забрала шар. Стоит так дольше, чем нужно, чтобы убедиться. Потом переводит взгляд на барабан, на защёлку, на мои руки.

— Ход не сбросили, — говорит он. — Я на мостик не крикнул, и ты не крикнул. Оба, значит, одно посчитали.

— Другого счёта не было.

— Был. — Боцман накрывает остывающий барабан и не сразу отнимает руку. — У меня был. Сколько служу, один и тот же: не лезь к тому, чего не знаешь, зови минёра. Сегодня он бы нам обошёлся в кубрик.

Всё это ровным голосом, без благодарности, и я понимаю, что благодарности не будет. Ему сейчас важнее другое, и он заходит на это прямо.

— Краснофлотец. — Гринько наконец смотрит мне в лицо, и в темноте различим лишь прищур левого глаза. — Рабочим линём, петлёй под минреп, отвод собственным ходом. Такому в учебном отряде не учат, такое показывают на палубе, и показывает тот, кто сам это делал. Кто тебе показывал, Гуляев?

Правильный ответ существует, и он у меня есть. Принадлежит он человеку, которого на этом корабле нет и не будет.

— Тральщики так работают, товарищ старшина первой статьи. Я смотрел, как работают.

— Смотрел он. — Гринько усмехается краем рта, коротко и невесело, и этой усмешкой закрывает вопрос — не потому, что поверил, а потому что палуба не место. — Ладно. Смотрел так смотрел. Руки покажи.

Я разворачиваю ладони к свету фонаря. Пенька сняла кожу поперёк обеих, от основания пальцев к запястью, и в бороздах уже стоит тёмное.

— К Бондарю обоих. — Боцман бросает это в сторону, кому-то за моей спиной. — Сначала Дейнеку.

Ковтун дожидается остановки, опускает защёлку и тянется к рукаву Дейнеки.

— Покажи, кому сказано. Чем ты её смотришь, бушлатом?

Дейнека всё-таки пробует разогнуть пальцы. Большой и указательный шевелятся, остальные вздрагивают и остаются полусогнутыми.

— Чувствую же. Значит, цела.

— При ушибе предплечье так